Внизу было прохладно, свет едва пробивался сквозь высокие окна с тяжёлыми шторами. Я остановилась, не доходя до последней ступени. Из кабинета, находившегося в дальнем конце коридора, доносились резкие крики.

— Глупец! — старческий голос дребезжал. — Как я мог воспитать такого идиота? Как?

Мой взгляд невольно устремился к полу, пока я напрягала слух.

— Подсунули тебе не ту девку! Ты хоть понимаешь, что сделал? Позволил себя облапошить! Теперь вся столица смеётся над тобой!

Возмущение становилось всё громче, слова всё резче.

— А я… — внезапно голос старика сорвался, но тут же поднялся снова, переходя почти в крик, — я, твой отец, должен терпеть этот позор? Ты настоящий осёл! Не мог даже проверить в день бракосочетания, кого укладываешь в постель??? Плевать на традиции! Ты должен был быть внимательным, бестолочь!!!

Я даже дышать перестала, изумленно переосмысливая всю эту ругань. Каждое презрительное слово старого графа наверняка страшно задевало гордость Алексея Яковлевича.

— Ты недостойный сын, позор рода! Подсунули обманку, а ты ее даже не выгнал! Ты в точности, как твоя слабохарактерная мать — тряпка, а не мужчина! Я даже не знал о том, что ты вытворяешь! Только сейчас до меня дошли слухи, и я сразу же приехал, чтобы попытаться спасти остатки чести нашей семьи, — пауза, а затем еще более низкий, хриплый, почти рычащий голос. — Ты жалок, Алексей. Ты отвратительно жалок!

В ответ было тихо. Так тихо, что я даже удивилась. Граф, который обычно за словом в карман не лез, вдруг почему-то молчал, проглатывая немыслимые оскорбления…

Я стояла неподвижно, глядя в сторону массивной двери кабинета, за которой развернулось это вселенское унижение для моего муженька. Безусловно, он таким и был — глупым, самонадеянным идиотом. Но в этот момент я почувствовала нечто странное — жалость. Стало ясно, Алексей Яковлевич не был таким испорченным от природы. Его злость, резкость, эгоизм, равнодушие, язвительные манеры — всё это уходило корнями в тяжелое детство. Его отец — очевидно, властный, жестокий и глумливый человек — вылепил из сына того, кого я сейчас знаю.

Однако… что толку от этой жалости? Вина за его несчастную жизнь лежит не на мне. Я не мать Тереза, чтобы бросаться исцелять чужие раны, за которые не отвечаю. Жалко, да. Но я не для того тут, чтобы спасать кого-то или оправдывать чужое болезненное самолюбие травмами детства…

Развернулась, оставляя эту ругань позади. Это личная борьба несносных Разумовских, а не моя…

Несмотря на такого деспотичного гостя, я решила не менять распорядок дня. Как обычно, спустилась на кухню сделать завтрак, уже особенно не обращая внимания на косые взгляды служанок. С тех пор как Авдотья покинула поместье и перестала настраивать против меня слуг, те тоже перестали вести себя высокомерно — нарываться никто не хотел. Похоже, отравительница своим примером вдохновляла всех меня презирать ровно до тех пор, пока не начала вдохновлять меня бояться. Никому не хотелось лишиться работы или, что хуже, оказаться в тюрьме.

Настя помогла отнести посуду наверх. Я позавтракала, навела порядок в комнате, а потом заново перебрала платья в сундуке. Решила, что когда-нибудь нужно будет купить что-то другое. Возможно, попроще, но это уже в дальнейшей свободной жизни.

Тот факт, что Яков Митрофанович Разумовский до сих пор не уехал, был очевиден: я так и не услышала шума отъезжающей кареты. К вечеру о нём напрочь забыла, успев хорошо позаниматься с Дашей и даже почитать книжку с Никитой.

Но неожиданно, уже в сумерках, ко мне прибежала Настя и сообщила, что Алексей Яковлевич зовёт меня на совместный ужин. Я удивилась, но всего на мгновение. Ага, старик захотел посмотреть на подсунутую невестку. Да, дела…

Может, не ходить? Оно мне надо? Встречаться с ещё худшей копией Алексея Яковлевича? Однако такой выход показался трусливым. Разве я его боюсь? Разве мне есть дело до мнения какого-то там старикашки? Пусть идёт и ссорится с отцом Марты, если ему хочется найти виновных, зачем обижать девушку-то?

В общем, я решила всё-таки пойти. Надела платье посвежее, поправила причёску. Выглядела я, конечно, довольно просто, но мне это даже больше нравилось, чем какая-то помпезность.

Спустилась вниз и решительно вошла в малую гостиную.

Стол, как всегда, был уже накрыт. Дети сидели рядками. Алексей Яковлевич уступил своё место во главе стола отцу и присел справа от него. А вот слева, похоже, выделили место мне.

Вот это новость! Обычно я садилась подальше, а тут вдруг кто-то решил соблюсти некие традиции. Скривилась, надеясь, что это сошло за улыбку.

Старик повернул ко мне голову, окинул оценивающим взглядом, недовольно поджал тонкие губы и причмокнул. Причмокнул так, как могут только очень древние старики. Затем, повернувшись к сыну, брезгливо произнёс:

— Она ещё и страшная. Куда ты смотрел, идиот?