И почему-то тело — это чужое тело — отозвалось раньше меня. Сердце ударило в грудную клетку так, будто пыталось вырваться. Пальцы похолодели. Внизу живота свело от странной, чужой памяти: страх, гордость, боль, что-то почти похожее на любовь — и сразу ненависть.

Я не знала этого мужчину.

Но тело знало.

— Спасаешь? — спросил он.

Голос был негромкий. Низкий. Без злости.

Именно поэтому стало страшно.

Я сглотнула.

— Да.

Он смотрел на меня ещё несколько мгновений.

— Мой сын мёртв.

Я не нашла ответа.

В больнице я знала, что говорить родителям. Точнее, нас учили. «Мы сделали всё возможное». «Мне очень жаль». «Состояние было критическим». Слова, которые никогда ничего не исправляли, но хотя бы помогали не провалиться в пустоту.

Здесь эти слова не подходили.

Здесь передо мной сидел не отец.

Живой бог.

И он уже решил, что я убила его ребёнка.

Слева от трона вышла женщина в белом. Строгая, сухая, с пером на лбу. Её руки были сложены на груди.

— Маат-Ирия услышала обвинение, — произнесла она. — Сердце Неферет-Айи отягощено смертью наследника. На рассвете её имя будет предано воде. Тело — священному озеру. Память — суду богини.

Я не сразу поняла.

Потом поняла.

Меня казнят.

Не потом. Не после апелляции. Не после нового суда. Не после попытки разобраться.

На рассвете.

— Подождите, — я рванулась вперёд, но воин за спиной ударил древком копья о камень. — Вы не можете. Я не эта женщина. Я не знаю, кто она. Я не знаю, кто вы. Я вообще…

Смех снова прошёл по залу. На этот раз громче.

У колонны я заметила молодую служанку. Совсем девчонка. Она держала кувшин так крепко, что побелели пальцы. На миг наши взгляды встретились. В её глазах был ужас.

Не за меня.

Передо мной.

Она тоже боялась Неферет-Айю.

Я посмотрела вниз.

На свои руки.

Тонкие запястья. Смуглая кожа. Чужие пальцы с аккуратными ногтями. На одном — след от снятого кольца. У большого пальца маленький шрам, которого у меня никогда не было.

Меня замутило.

Это не моё тело.

Не моё.

Я умерла?

Сумасшествие. Кома. Галлюцинация после смены. Мозг дорисовал золотой дворец, фараона, жрецов, казнь. Сейчас я открою глаза — и увижу потолок ординаторской, серую стену, стакан недопитого кофе.

Льняная верёвка врезалась в кожу.

Боль была настоящей.

— Владыка Двух Земель, — сказал жрец с золотым диском, — Птахор-Раэни просит утвердить волю Маат. Пусть вода смоет с царского дома скверну.

Фараон молчал.

Весь зал ждал его слова.

Великая жена Хенут-Небет не сводила с меня глаз. Её губы не улыбались. Но я вдруг поняла: если сейчас меня прикажут утопить, она будет смотреть до конца.

Не отвернётся.

Фараон поднялся.

Все вокруг рухнули ниц.

Я осталась на коленях, потому что не знала, что должна делать. Воин за спиной надавил мне на плечо, заставляя склониться ниже. Лоб почти коснулся камня.

Я видела только его сандалии на верхней ступени. Золотые. С изображением каких-то связанных фигур под подошвами.

— Неферет-Айя, — сказал он.

Тело снова дрогнуло от этого имени.

— За смерть Иари, сына моего, наследника солнечной крови, ты войдёшь в священное озеро на рассвете.

Я закрыла глаза.

Нет.

— Если сердце твоё чисто, Маат примет тебя без боли.

Какая щедрость.

Мне захотелось рассмеяться. Или закричать. Или вцепиться в этот холодный камень ногтями, как будто он мог удержать меня в жизни.

Но я только выдохнула:

— Я не убивала его.

Фараон спустился на одну ступень.

В зале никто не шевелился.

— Ты уже просила милости.

— Я не прошу милости, — голос сорвался. — Я говорю правду.

Он посмотрел на меня.

Теперь ближе.

Я увидела, что его глаза не пустые. Нет. Там было хуже. Там была такая плотная, задавленная боль, что ей некуда было выходить. Она стала льдом.

— Правда, — сказал он, — умерла вместе с моим сыном.

Мне нечем было ответить.

По его жесту воин поднял меня с пола. Ноги подогнулись. Камень под ступнями был горячим, хотя зал казался прохладным. Или это меня трясло.

Меня повели прочь.

Мимо жрецов. Мимо женщин. Мимо служанки с кувшином, которая теперь смотрела в пол. Мимо Великой жены, от которой пахло голубым лотосом и чем-то горьким.

Когда я проходила рядом, Хенут-Небет тихо сказала:

— На рассвете вода будет милосерднее, чем ты была к нему.

Я остановилась.

Воин толкнул меня в спину.