Перед ним стояла Дедея. Бледная, с пигментными пятнами на щеках и отекшим лицом, с выбившимися из-под фаты рыжими волосами...

– Ты…, – прошептал Виллем, и голос его сорвался, превратившись в хриплый шёпот. – Ты обманула меня?! Как ты посмела?!

– Нет, – ответила та, и в её голосе не было ни страха, ни раскаяния. – Я сделала то, что велели духи: пришла в храм, вверила свою судьбу мужчине и согласилась разделить с ним и радость, и горе, и невзгоды. И они соединили нас. Теперь ты – мой муж, а я – твоя жена.

– Нет! – закричал Виллем, отшатнувшись, и бросился к жрецу, хватая его за одежды. – Ты знал! Ты знал, что она не та! Почему ты не остановил обряд?

Не отводя взгляда, тот спокойно ответил:

– Я обязан сочетать браком мужчину и женщину, которые пришли в храм и принесли дары духам, но не обязан выяснять, не перепутал ли жених невесту. Я спросил – согласны ли вы? И вы, милорд, ответили «да». Кто же вам виноват, что вы не узнали свою женщину? Духи не обманывают, они лишь исполняют желания. Вы хотели жену – вы её получили. Теперь ничего изменить нельзя.

Виллем оттолкнул жреца и, обезумев от ярости, кинулся к алтарю. Он принялся бить по нему кулаками и кричать, требуя, чтобы духи вернулись и отменили то, что только что свершили. Но камень оставался холодным и немым. А потом неведомая сила подхватила герцога и швырнула на каменные плиты, так что он, больно ударившись спиной, на мгновение потерял дыхание.

Он поднялся, шатаясь, и последним рывком метнулся уже к Дедее. Сжал так, что она вскрикнула, и принялся трясти, выкрикивая в лицо проклятия. Но вдруг почувствовал, как его собственное тело пронзила острая, невыносимая боль. И та же самая боль тут же исказила лицо его жены. Женщина застонала, схватилась за живот, и по её ногам потекла прозрачная жидкость.

– Воды…, – прошептала Дедея, глядя на него расширенными от ужаса глазами. – Воды отошли. Я рожаю!

И тут пришла следующая схватка, и Виллема снова согнуло пополам.

Жрец, наблюдавший за этой сценой, осенил себя руной и тихо повторил:

– Отныне вы связаны не только душами, но и телами. И ничто не сможет разлучить вас. Даже смерть.

Его светлость почувствовал, как земля уходит из-под ног, как темнеет в глазах, и, не в силах больше бороться с реальностью, рухнул на холодные каменные плиты, потеряв сознание.

Жрец, не теряя времени, позвал служек, дежуривших у входа, и приказал:

– Отведите роженицу в лекарскую – там есть всё необходимое. А его светлость перенесите в соседнюю комнату.

Стонущую Дедею подхватили под руки и увели. Виллема оттащили в маленькую, плохо освещённую комнатушку, где он, очнувшись, принялся метаться, скрежеща зубами и катаясь от боли, которая отпускала лишь на короткие мгновения. Он не знал, сколько это продолжалось, казалось, что его тело раздирало на части целую вечность.

Из-за стены доносились крики и стоны Дедеи, и он уже думал, что это никогда не закончится. Как вдруг раздался надрывный плач новорождённого, и боль отступила.

Виллем, мокрый от пота, с искусанными в кровь губами и сбитыми костяшками, с трудом выпрямился, и в этот момент дверь открылась, и на пороге появился жрец, держащий на руках завёрнутого в белую ткань младенца.

– Ваша светлость, – произнёс он, не скрывая торжества в голосе, – вы должны исполнить обет, данный духам и передать дитя служителям храма.

Виллем смотрел на красного, сморщенного ребёнка и не мог вымолвить ни слова – настолько он сейчас его ненавидел. Но обет есть обет. Дрожа от омерзения, он взял малыша и тут же буквально всунул его обратно.

– Забирайте! – воскликнул герцог. – Забирайте и уходите, чтобы я больше никогда его не видел!

Жрец молча принял ребёнка, низко поклонился и, не сказав больше ни слова, вышел.

Виллем обессиленно опустился на пол, прислонившись спиной к холодной стене, и бессмысленно посмотрел на свои опустевшие ладони.

– Что же я наделал? – прошептал он, и вопрос растворился в тишине.

Никто не ответил.

За окном брезжил холодный, равнодушный рассвет, и начинался новый день. Но для Виллема это был конец – конец надеждам, планам и всему, что составляло смысл его существования. Духи придумали для них двоих не наказание, а изощрённую казнь, растянутую на годы. Теперь ни он, ни Дедея не могли разорвать эту связь – любое зло, причинённое одному, неизбежно падало на голову другого.

Его светлость закрыл глаза и заставил себя дышать ровно, успокаивая бешеное сердце.

«Выход должен быть, – подумал он. – Он обязательно есть, просто не всегда очевидный».