– Я потеряла твоего ребёнка на третьем месяце, – продолжала Дедея, и её голос постепенно креп, наполняясь злой, отчаянной решимостью. – Испугалась, что ты вышвырнешь вон, как ненужную вещь, а мне понравилось быть хозяйкой этого замка. Понравилось, что мне прислуживают, понравилось носить дорогие платья и украшения. И я понимала, что если признаюсь в выкидыше, то всё потеряю.

Она замолчала, переводя дыхание, и добавила почти шёпотом:

– Мне срочно нужно было снова забеременеть, но ты перестал приходить ко мне по ночам – оберегал будущего наследника. Что мне оставалось? – она фыркнула, глядя герцогу прямо в глаза. – Я нашла того, кто мне помог исправить это досадное недоразумение. Если тебе интересно, то это был подручный торговца оружием из Загорья. Симпатичный такой, плечистый, а главное – он не понял, с кем провёл ночь и уехал с рассветом, чтобы никогда не возвращаться. Через две недели я уверилась, что понесла, и смогла выдохнуть. Правда, теперь срок беременности был другой, но что в этом понимают мужчины? Я рассказала тебе, что это особенность женщин моей семьи – носить дитя дольше других. Ты поверил, не заметив подвоха.

Виллем смотрел на неё, и мир вокруг него рушился, рассыпался на тысячи осколков.

– Ты! – прохрипел он, делая шаг к кровати.

– Да, я, – ответила Дедея, и в её голосе не было ни страха, ни раскаяния. – Теперь ты знаешь, но ничего не можешь с этим сделать, потому что сам пострадаешь. Ты заперт в этой ловушке так же крепко, как и я!

Ему хотелось закричать, что он не был слепым или излишне доверчивым. Просто сроки её беременности больше не имели значения: после побега Иллариты этот ребёнок уже не мог стать его наследником, и он почти с облегчением обещал отдать его в храм. Но правда заключалась в другом: она ухитрилась задеть его там, где больнее всего – ни один мужчина не вынесет известия о том, что жена ему изменяла.

Пусть Дедея была для него всего лишь способом снять напряжение, удобным орудием, чтобы проучить Иллариту, и попыткой узаконить, как он наивно полагал, своего будущего сына, но она посмела его обмануть!

Виллем выдохнул, сжал кулаки и замер, пронзённый внезапной, как удар кинжала, мыслью: ведь побег Иллариты и последовавший за ним развод на самом деле оказались благом. Отчаянная глупость бывшей герцогини и предательство родного брата спасли Эмер от правителя, в чьих жилах текла бы чужая, неблагородная кровь.

И его светлость с изумлением осознал, что должен быть благодарен Ларите и Арвиду за то, что, сами того не ведая, они уберегли герцогство от катастрофы.

Однако эта нежеланная благодарность не приносила облегчения, ибо тут же рождала новую, ещё более горькую мысль: если Дедея не родит ему сына, то после его смерти Эмер унаследует именно Арвид, как ближайший кровный родственник мужского пола. Почти наверняка брат сразу передаст права на герцогство старшему из своих сыновей. За семь лет Илларита успела родить мужу двоих мальчиков, и, по слухам, снова была беременна.

А Дедея упорно рожала одних девчонок!

Теперь Виллем с горечью признавал: именно его жестокость, его ненависть и бесконечные унижения лишили его единственной надежды на продолжение рода! Он сам, собственными руками, оттолкнул женщину, которая могла бы подарить ему настоящих наследников, и теперь вынужден был прозябать рядом с той, кого никогда не любил, и от которой не мог избавиться.

– Завтра же ты уезжаешь вместе со своим выводком. Я не желаю тебя видеть. Слышишь? Не желаю! – бросил он жене.

Бледная, осунувшаяся после тяжёлых родов Дедея смотрела прямо ему в лицо – её запавшие, обведённые лиловой тенью глаза лихорадочно блестели, губы изогнулись в презрительной усмешке.

– Поеду, милорд, с радостью! Но предупреждаю сразу: если вы собираетесь постоянно держать нас с детьми вдали от себя, то я найду, кем вас заменить. И обязательно рожу сына, только опять не от вас, милорд.

Виллем, услышав эти слова, побледнел от ярости, но сдержался и ответил, чеканя каждое слово, будто выплёвывая их ей в лицо:

– Замену? Ты думаешь, я позволю себя обесчестить? Нет, дорогая, больше этот номер у тебя не пройдёт – я запру вас в таком месте, куда даже проезжие купцы не заглядывают. Спасибо за предупреждение – я сам отвезу тебя на место и приставлю надсмотрщика, чтобы он следил за каждым твоим шагом.

Дедея не дрогнула:

– Что ж, ваша светлость, воля ваша. Хоть отдохнём с девочками от ваших вечных придирок и недовольного лица.

– Не радуйся, думая, что надолго от меня избавилась, – процедил Виллем, сверля её тяжёлым взглядом. – Как только твоей младшей исполнится два года, я сполна взыщу с тебя супружеский долг. А если ты опять разродишься девкой, я буду приезжать снова и снова, пока у меня не появится сын. Или пока один из нас не испустит дух.

Дедея, не отвечая, отвернулась к стене и закрыла глаза, давая понять, что разговор окончен. Её безмолвие, более красноречивое, чем любые слова, и эта спокойная, почти надменная поза окончательно вывели Виллема из себя. Но он не стал продолжать бессмысленные препирательства, просто развернулся и, не оглядываясь, вышел вон, громко хлопнув дверью.