– Никто не знает, где и кому будет лучше. У нас тоже в мире есть люди, которые не знают, что вот так возможно жить или скорее выживать, – тихо ответила я, уткнувшись лицом в его плечо. – Я привыкла скрывать это. Быть сильной. Независимой. Но иногда… иногда это становится слишком тяжело.

– Тебе не обязательно быть сильной теперь, – возразил он, мягко поглаживая меня по спине. – Ты имеешь право на слабость. На грусть. На поддержку. И я… я хочу быть для тебя этой поддержкой.

Я подняла голову и посмотрела ему в глаза. В них не было ни жалости, ни осуждения – только тепло и понимание. И в этот момент я поняла, что, возможно, впервые за долгие годы я была не одна. Что я могла позволить себе быть уязвимой. Что я могла доверять кому-то. Возможно, впервые у меня мог появиться настоящий друг. Вот только быть слабой врядли я могла, особенно сейчас, в другом мире. Может, позже, когда освоюсь, найду работу, жилье, я смогу и немного расслабиться, но не факт. Для начала нужно было хотя бы узнать больше, чем просто название мира. Ту же все было совершенно по-другому, наверное. Теперь я, опять как беспомощный ребенок, который ничего не знает и ничего не умеет. Все придется изучать заново и почти всему заново обучаться. Хорошо, что навыки борьбы были все еще при мне, а то бы я точно в депрессию скатилась.

Мы сидели на полу, обнявшись, как два потерявшихся ребенка, нашедших друг друга в бушующем море. Тепло Хашшамиша было единственным спасением, единственным, что удерживало меня от полного распада. Слезы уже давно высохли, оставив лишь опустошающую тяжесть в груди.

Внезапно дверь тихо приоткрылась, и на пороге появился Эришарашан. Его лицо светилось мягкой, понимающей улыбкой.

- Что случилось, дети мои? Почему вы сидите на полу? Александра, что случилось? Что болит? – спросил он, его голос был полон беспокойства, но без осуждения, его обращение к нам что-то задело в моем сердце, и там стало тепло.

Хашшамиш, сжимая меня крепче, ответил:

- Все в порядке, отец. Мы просто… разговаривали, - его голос дрогнул, но он постарался говорить уверенно. Я почувствовала, как напряглось его тело.

Эришарашан, казалось, заметил наше состояние и нежелание рассказывать, что тут произошло.

- Хорошо, хорошо, – сказал он, медленно кивая. - Тогда, может быть, вам стоит привести себя в порядок и спуститься позавтракать. У нас будет время поговорить обо всем, что случилось.

Он сделал паузу, а затем обернулся к двери, пропуская внутрь слугу с платьем в руках.

- Это для вас, Александра. Я взял на себя смелость выбрать для вас наряд на первое время, – сказал Эришарашан, указывая на слугу.

Тот молча положил сложенное платье на кровать и, поклонившись, вышел, уступая дорогу Эришарашану. Он бросил еще один долгий, теплый взгляд на нас, прежде чем закрыть за собой дверь.

Как только дверь за отцом-наагатом и слугой закрылась, я обернулась к платью, лежавшему на кровати посреди комнаты. Оно было великолепным – шелк цвета морской волны, вышитый серебряными нитями, словно капли росы на паутине. Но все, что я чувствовала, глядя на него, был протест.

– Я это не одену, – тихо сказала я, будто это проклятие.

Хашшамиш, сидевший рядом, казалось, окаменел от удивления. Его глаза расширились, в них читалось полное непонимание.

– Но, Александра, – пролепетал он, – это же… это самое прекрасное платье, какое я когда-либо видел! Оно сшито лучшими мастерами, я уверен! Почему?

Я глубоко вздохнула, чувствуя, как гнев и обида поднимаются изнутри. Я не хотела обижать Хашшамиша, его отец старался, но меня душила сама мысль о том, чтобы надеть это… эту клетку. В их мире, видимо, женщины ходят только в платьях. Это первая проблема появилась. Так как я и платья - две вещи, которые не совместимы.

– Я… я не люблю платья, – вымолвила я наконец, запинаясь. – Они мне неудобны. Я не могу в них двигаться, не могу дышать, да и драться в них не могу. Я люблю штаны. В них я чувствую себя… свободной. Я всегда ходила в штанах. В моем мире это нормально.

Воцарилась тишина. Я боялась поднять глаза на Хашшамиша, понимая, что вела себя неправильно в чужом мире и в гостях у него дома. Но когда я все же взглянула на него, в его глазах не было осуждения. Лишь печаль и… кажется, понимание. Он задумчиво потер подбородок, а потом на его лице появилась слабая улыбка.

– Тогда… – произнес он, – тогда пойдем посмотрим, что ты сможешь подобрать в моем шкафу для тебя.