В архиве повисает тишина, нарушаемая только шуршанием бумаг. Надо было хоть телефон взять, музыку включить, а то этот вакуум давит на мозги.

– Зачем ты мне наврал, что избил Никиту? – неожиданно спрашивает Варя, сердито усмехнувшись.

Замираю с очередной папкой в руках. Моментально забываю, на какую букву она была. Первый порыв – опять бросить всё и свалить, но вместо этого я кидаю папку в коробку, сажусь на старый раздолбанный стул и тяжело вздыхаю, готовясь к неизбежному разговору.

– Его могли выгнать из спецназа, а меня – нет, – пожимаю плечами.

– Это я уже знаю, – Варя разворачивается ко мне лицом, опирается спиной о стеллаж и скрещивает руки на груди. Смотрит серьезно. – Я понимаю, почему ты так сказал отцу. Но не понимаю, почему не рассказал правду мне.

– Не хотел, чтобы ты вмешивалась.

– Боялся, что я расскажу отцу, что мы были вместе в ту ночь? – щурится.

– Да с чего ты решила, что я боюсь этого? – усмехаюсь сердито.

– Да потому что ты заладил про северных медведей! – таращит Варя глазищи, но тут же старается взять себя в руки. Выпрямляется и бросает взгляд на дверь, будто тоже подумывает сбежать. – Ладно… Я так понимаю, что это в любом случае было бы приятнее, чем связывать себя отношениями с хромой и толстой. А я уж поверила…

То есть, она сразу же решила для себя, что я пользовался ей, но, несмотря на это, все равно пыталась поддержать?

Варя делает шаг в сторону двери, а я подскакиваю, забывая про костыль, и перехватываю ее за руку, покачнувшись.

– Ты сдурела? – повышаю голос, разворачивая ее к себе. – Я просто не успел забрать заявление и меня включили в списки. А потом я решил доказать твоему отцу, что я, блин, путевый, и со спокойной совестью сделать тебе предложение!

– Доказал? – острит Варя, воинственно вскидывая подбородок. Красивая, но ядовитая, зараза! Хочется заткнуть ей рот, едва держусь уже. – За всех решил? За меня, за маму, за отца моего.

– Варь… – усмехаюсь, закрывая глаза и тяжело вздыхая. – Я дебил, я понимаю. Анатолий Михайлович оказался прав в этом. Прости, что я динамил тебя. Я делал это специально, чтобы ты обиделась, забила и не тратила свое время на переломанного придурка.

– У тебя получилось, – сердито фыркает она. – Я обиделась и забила. Если тебе так лучше – пожалуйста, мешать не буду. Я через это все проходила и прекрасно знаю, что пока ты сам не захочешь, никто тебя не вытащит из депрессии, только хуже будет. Многим людям нравится страдать. Это тоже своего рода зависимость. А я не спасатель – я себя-то спасти не могла.

– Да какая зависимость, Варь? – возмущаюсь, нависая. – Я, блин, инвалид! Это ты женщина, за тебя в любом случае муж должен ответственность нести, а я – мужик, добытчик. Если меня комиссуют…

– Что изменится? – резко перебивает, усмехаясь зло. – Яйца отвалятся?

– Да боюсь я! – рявкаю и впиваюсь в ее губы, не выдержав.

Боюсь, блядь! Боюсь! Боюсь увидеть вместо восхищения в ее глазах жалость! Боюсь, что на этой жалости буду паразитировать, как отец. Боюсь, что мне не хватит сил вернуть свою жизнь в нормальное русло. Боюсь, что сдамся и потяну ее с собой на дно.

Варя всем телом подается навстречу, но я отстраняю ее.

– Все, – отворачиваюсь. – Закончили разговор.

Хотел, чтобы она прекратила терзать себя, а получилось, что дал волю эмоциям. Не утихло потому что нифига. И у нее не утихло, теперь я точно это понимаю.

Разворачиваю стул к окну и устало падаю на него. После секунды тишины слышу, как Варя идет к выходу.

Правильно, так будет лучше для нее.

Уперевшись здоровой ногой в стол, отталкиваюсь, нервно покачиваясь на задних ножках и жду, когда хлопнет дверь, но вместо этого слышу поворот ключа.

Удивленно оборачиваюсь. Варя возвращается обратно.

Когда она садится рядом со мной на край стола, отталкиваюсь ногой сильнее, всем видом демонстрируя недовольство.

– По щучьему веленью, уйди, пожалуйста, Варь, – насупленно смотрю прямо перед собой.

– Нет, – упрямо качает головой. – Хватит сливать меня.

– Я не сливаю, – раздраженно усмехаюсь и резко убираю ногу со столешницы.

Стул гулко бухает ножками об пол, а я пристально смотрю на Варю.