Закусываю губу, чтобы не разрыдаться, и вскакиваю из-за стола. Мне нужно срочно на воздух, иначе мне сейчас тоже потребуется врач.

– Допрыгался, дурак, – развернувшись, отец идёт следом за мной к выходу, и мне снова приходится держать себя в руках из последних сил.

– Да ладно тебе, пап. Не он же виноват, – защищаю.

– Да понятно, что не он, – сердито усмехается отец. – Но мне кажется, если бы там не было Емельянова, лавина бы не сошла.

Оба выходим на улицу. На крыльце курит майор Пустоцветов.

– Курилку для кого придумали? – хмуро смотрит на него отец.

– Виноват, товарищ полковник, – майор тут же выбрасывает сигарету в урну и бочком ретируется в здание.

– Подожди. Дай закурить, – требует папа, а я теряю дар речи.

Он никогда при мне не курил!.. Я даже не знала, что он умеет!

– Пап, – ошарашенно смотрю, как он прикуривает из рук Пустоцветова. – Тебе нельзя.

– Не папкай! – цыкает он сквозь зубы, и я замолкаю.

Костя ранен, папа курит. Что за день-то такой?!

– И что с Костей теперь будет? Со службой? – с ужасом смотрю на отца, постепенно осознавая происходящее.

Как же я виновата!

Надо было поговорить. Надо было закрыть его в архиве и не отпускать. В конце концов, надо было признаться папе, что мы встречаемся, тогда бы он сам его не отпустил… наверное.

Папа пожимает плечами, выпуская густой дым в воздух.

– А я откуда знаю? – бросает он на меня тяжёлый взгляд и снова глубоко затягивается. – Тут уже как врачебная комиссия решит. Сможет дальше служить – будет служить... Хотя об этом говорить рано. Как бы совсем инвалидом не остался. Холодно, иди внутрь.

Морщусь, отмахиваясь от тошнотворного запаха дыма, и ухожу обратно. Прячусь в архиве.

Не в силах терпеть неизвестность, набираю номер Кости. Понимаю, что он может быть без телефона или без сознания, или на операционном столе, но ведь когда-то он увидит, что я ему звонила…

Стираю с щёк слёзы, пока идут долгие длинные гудки. Звонок обрывается. Помедлив, набираю еще раз. Жду, особо не надеясь.

Неожиданно трубку снимают.

– Костя, – облегчённо всхлипываю, услышав шумный вздох с той стороны.

Живой!

Вызов прерывается. Нетерпеливо набираю его номер снова.

Сброс.

– Ну пропустите, раз пришла, – недовольно бросает отец в телефон, проходя мимо меня в свой кабинет. – Только пропуск оформи и проводи, чтобы не заблудилась.

Судя по всему, он опять не в настроении – даже не смотрит в мою сторону. Последние несколько недель у нас вообще очень напряжённые отношения. Мы оба на нервах.

Костя в госпитале. Между нами до сих пор дистанция, и от этого мне не хочется ни есть, ни пить.

Я ему пишу. Реже, чем в первое время, потому что он отвечает короткими фразами, будто нехотя. Но всё же пишу. И у меня складывается ощущение, что я навязываюсь. Голосом Костя со мной ни разу так и не поговорил. В тот день, когда я узнала о травме и позвонила, он прислал сообщение о том, что разговаривать по телефону нельзя, и попросил писать.

Мне кажется, он наврал. Но в то же время я помню себя после аварии.

Тогда мне казалось, что жизнь кончена, и я не хотела ни с кем контактировать, прервала общение с большинством знакомых. Лишь две близкие подруги знали, что у меня на душе, и то не всё. Сколько раз в моменты отчаяния я хотела просто исчезнуть – не сосчитать. Об этом я им не рассказывала.

Вот и Костя, возможно, сейчас в депрессии. Но так как наверняка я не знаю, приходится балансировать на грани между “не надоедать” и “не давать замкнуться в себе”.

Даже если я просто стала ему не нужна, сейчас это не важно. Один раз меня уже бросали. Пережила.

Как ни крути, я всё равно перед ним в необъятном долгу, ведь моя депрессия окончательно закончилась только с его появлением. Я просто буду напоминать о том, что я рядом, если ему потребуется. А дальше будь что будет.

Отвлекаюсь на щелчок двери. Подскакиваю из-за стола, не ожидав увидеть на пороге Костину маму. Выглядит она совсем не так, как в нашу последнюю встречу. Тогда это была женщина в обычном спортивном костюме и причёской “хвостик”, а сейчас она одета в строгий брючный костюм, накрашена, с укладкой и маникюром.