Оторвав меня от визуального наслаждения, Винтер пронесся за спиной, скрываясь в комнате чуть дальше по коридору, и плотно закрыл за собой дверь. Надежда, что на сегодня ему достаточно моего общества, загорелась в груди, и, нырнув в теперь уже свою спальню, я выдохнула.

Приданое, как и предполагал Винтер, было уже доставлено. Опустившись на мягкий ковер, я отбросила плетеную крышку короба, чувствуя, как горло вновь сдавливает петлей унижения.

На дне лежали два моих домашних платья, серая юбка, три скромные белые блузы, гребешок, сорочка и пара стареньких сапог, которые не единожды подшивал наш садовник. Также там обнаружилась ученическая форма, из которой я давно выросла, шаль странно серого цвета и записка с просьбой вернуть семейные драгоценности, выданные мне на один вечер. В двух других коробах были книги, что хранились у меня в комнате, и небольшое зеркальце на длинной деревянной ручке.

Вот и все, что у меня теперь есть. Все, что отец посчитал нужным отдать.

Стянув с волос фату, я безвольно бросила ее на пол. Туда же отправились массивные серьги, тяжелое колье, браслет, цена которому была велика, и брошь, что изящно придерживала пояс с кружевами и вышивкой.

Желание избавиться от платья стало просто неудержимым. Вскочив на ноги, я стянула с себя наряд, не заботясь о его сохранности и целостности.

Ненавижу! Ненавижу!! Ненавижу!!!

Бросив его себе под ноги, я выплеснула злость, топча ни в чем не повинную ткань и растирая по щекам злые слезы.

Ненавижу! Всю семью Гринвелл! Ненавижу!

Когда силы начали подходить к концу, а ярость все еще горела в груди, я схватила платье и крепко сжала пальцы, призывая силу. Ткань начала тлеть, а вскоре и вспыхнула, повинуясь моей воле.

Я слишком поздно поняла, что сотворила.

Бросившись к окну, распахнула его и выбросила горящий факел подальше, с облегчением замечая, что он упал прямо в первый снег, который с шипением таял, туша свидетельство моей ярости.

За спиной будто бы хлопнула дверь. Испуганно оглянувшись, я никого не увидела, но поторопилась прикрыть исподнее хоть чем-то. Облачившись в одно из своих домашних платьев, я уже было решила, что этот день наконец-то закончился и позволит перевести дух от всех потрясений, как в дверь постучали.

— Да? — Соскочив с кровати, я по привычке, словно прислуга, сложила руки в замок, заметив это слишком поздно.

— Хм, — взгляд супруга оценивающе прокатился по мне с головы до пят и обратно, заставляя обиженно ощериться, складывая руки на груди. — Я всегда знал, что у тебя проблемы со вкусом, но не настолько же, Эвер. Что за обноски? Поприличнее ничего не нашлось? Если таким образом ты хочешь избежать исполнения супружеских обязанностей, то у тебя получилось.

Мужчина поморщился, и я впервые ощутила укол моему женскому самолюбию.

Собственно, Винтер впервые сделал замечание о чем-то, делающим меня женщиной, что, видимо, удивило и его самого, заставляя странно растопыриться между косяком и дверью, почти повиснув на них.

— Хвала священному Трою, — выдохнула я, отзеркалив его гримасу. — О большем и мечтать нельзя.

— Как бы я ни разделял твоей радости по поводу избежание оплаты супружеских долгов, но, к моему огромному сожалению, у нас есть обязательства. Придется как-то приноровиться… — Он прищурил один глаз и склонил голову к плечу. — В одеяло тебя замотать, что ли…

— С радостью, Винтер. Мне ужас как не хочется воочию глядеть на твое птичье тельце.

Что-то сегодня ты рано сдаешься, Винтер…

Побагровевшее лицо мужа явно говорило о том, что мои слова его вновь задели. Может, от выпитого вина, а может, от насыщенного событиями дня, но мне уже дважды удалось задеть его за больное. К наступившему позднему вечеру счет был два — один в мою пользу.

С «птичьим» я перестаралась, признаю́.

— Значит, птичье.

— Как есть, — тут же поступая наперекор своим мыслям, пожала плечами. — Ну что поделать, если у тебя от природы больше костей, чем мяса?

— Эвер.

Ух, как зло.

Ощутив угрозу, я даже отступила, опасливо опуская руки.

— Это у меня тело птичье? Ты себя видела в зеркало, курица ощипанная? Не груди, ни задницы.

— Я просто стройная, а ты тощий.

— Я тощий!?

Сдаешь, Винтер…

Конечно, я преувеличивала, равно как и он, относительно моей фигуры. Не очень-то я и тощая… Просто мелкая.