Особое внимание привлекла папка с подписью Гринвелл, старенькая и потертая, словно говорящая о том, как часто ее трогали и дополняли. Казалось, я смотрела на нее слишком долго, прежде чем торопливо протянуть руки и распахнуть кожаный переплет.

Внутри оказалось бесчисленное количество, мягко говоря, плохих поступков. Здесь были и упоминания о продаже рабов, и черные налоги, и попытки шантажа, подкупы, и даже недоказанного официально покушения на убийство. Все, что было в этой папке, гарантировало лорду Гринвеллу в лучшем случае – пожизненное заточение, и в худшем – смертную казнь.

Всплыви хоть что-то из этого, и он бы уже потерял свою репутацию и влияние, без шансов его восстановить. Но если всплывет все -  его жизнь будет закончена окончательно и бесповоротно.

Практически отказавшись дочитывать «заслуги» моего отца до конца, я в последний момент обратила внимание на тоненькое письмецо, лежащее на самом дне, и, кажется, прилипшее к обороту за давностью лет. На нем не было имени отправителя, только тисненный выцветшей краской оттиск с изображением листка известного мне растения.

Зимние звезды….

Дрожащими пальцами я осторожно развернула сложенный пополам листок и сдвинула брови, внимательно вчитываясь в чужое послание.

Меня хватило ровно на две строки, прежде чем руки затряслись окончательно, а дыхание стало судорожным и рваным. Чем дальше я читала, тем больше ненавидела человека, ставшего мне отцом по крови, едва ли представляя, как смогу сдержаться, чтобы не броситься на него свирепой кошкой, с целью вырвать глаза.

Тонкий и витиеватый женский почерк уводил меня все дальше и дальше в поток чужой печали и мольбы. Писавшая это письмо умоляла, буквально унизительно пресмыкаясь и обещая отдать все, что у нее есть, лишь бы посмотреть на меня. Каждым словом она взывала к милосердию и состраданию, просила откликнуться на материнскую боль, и даже старалась приводить весомые аргументы и доводы в пользу того, чтобы она увидела свою маленькую дочь. Она обещала просить лорда Гринвелла на коленях, если он позволит ей вернуться в город и хотя бы издалека на меня посмотреть.

Прочитав все, я поняла только то, что это было не первое письмо и явно не последнее. Женщина слезно умоляла хотя бы о встрече, упоминая, что в прошлых письмах просила слишком многого, а сейчас хочет хотя бы увидеть свою дочь.

Видимо, Римус каким-то образом сумел перехватить одно из них, начиркав на обратной стороне серым грифелем «Север. Город Дие. Госпожа Илемия».

Не знаю, сколько я таращилась в стену, переваривая все, что узнала из этой короткой, казалось бы, записки, прежде чем вернулся Даррен. Застав меня задумчивой и мрачной, проницательный супруг тут же уложил свою ношу на покрывало кровати и присел рядом, мягко отнимая бумагу из сжавшихся пальцев.   

— О, Священный Трой… — выдохнул он, тревожно на меня взглянув. — Эвер… Я обещаю, мы ее найдем.

— Ничего… ничего, — растерев ладошками лицо, прошептала я. — Я даже не знаю…. Нет, наверное, не нужно… и вообще…

— Эвер, — требовательно позвал супруг, заставляя поднять на него глаза и отдать все внимание. — Мы ее найдем. Это не обсуждается.

— Почему?

— Ты плохо читала? — насмешливо фыркнул он. — У тебя есть мать. Мать, которая много лет мечтала хотя бы увидеть тебя. Неужели ты думаешь, что поиск столь любящего человека пустая трата времени?

Даррен был прав.

Пришлось признать, что мной руководит страх, поднятый таким страшным открытием и тяжелым к принятию осознанием.

Я должна ее увидеть, и понять, наконец, откуда у меня такие глаза.

— Хорошо? — не дождавшись внятного ответа, спросил Винтер, демонстративно откладывая отнятое у меня письмо отдельно от всех остальных бумаг.

Он явно планировал умолчать о нем в будущем, и просто сделать вид, что его никогда не существовала в собранном Римусом архиве.

Для меня. 

— Да, да… ты прав.

— Тогда сейчас поднимайся, и приступай к сборам – гости вот-вот начнут прибывать. И да, я кое-что для тебя приобрел.

Поднявший на ноги, Даррен поспешил к своей поклаже и поднял в воздух отличительный шелковый чехол для платьев от Гаван.

— Я мечтаю тебя в этом увидеть, — признался он, и осторожно развязал атласный бантик, дав заметить ярко алую ткань в глубине. — Прошу, не лишай меня шанса желать тебя весь остаток вечер, мечтая, чтобы он как можно скорее подошел к концу и мы, наконец, остались бы одни.

— Ты романтик, Даррен Винтер, — улыбнулась я, окончательно прогоняя паралич.