— Он умер, Эвер, — тихо произнес Даррен, дождавшись, пока я подниму на него заплаканное лицо.

Винтер больше ничего не произнес, только присел рядом и позволил спрятаться в высоком воротнике его пальто, задыхаясь в удушливом приступе. Хотелось кричать от чувства потери, от невозможности продлить жизнь дорого человека еще хоть на мгновения, от ощущения полной безграничной печали.

Даррен не торопил меня, только крепко обнимал, поглаживая затылок и разрешая выплакать всю скорбь, словно копившуюся до его прихода. Он покачивал меня в своих руках, утешал тихим шепотом, и когда я окончательно выбилась из сил, взял на руки.

— Помоги, Вел, — передав меня в руки своего товарища, Даррен взобрался в карету и тут же забрал меня обратно, не сбавив силу своего объятия. — Поехали домой.

Похороны прошли как в тумане. Меня не приглашали, и поэтому я осталась в стороне от процессии. Только дождавшись, пока все уйдут, подошла к каменному склепу, опуская на крышку гроба купленный утром букет. Исполнивший все пожелания почившего душеприказчик организовал достойные похороны, и семейный склеп впервые за долгое время вновь повидал живых, пришедших на прощание с последним из рода Холлвей.

У Римуса никого не осталось.

Его сын погиб еще в юности, а жена сгорела от болезни задолго от этого. Ни братьев, ни сестер у Римуса не было, потому на прощании были только друзья и соратники, много лет служившие с ним бок о бок.

И я.

Головой я понимала, что, по сути, стала ему ребенком, и хоть для всех остальных мы были совершенно чужими людьми, но лорд Холлвей заменил мне родителя — роль, с которой лорд Гринвелл так и не справился.

Я горевала.

Горевала тихо, молча, и оттого простояла час или два в его склепе, не в силах уйти.

Даррен меня забрал. Опять.

Привезя домой, он усадил меня в гостиной, закутал в плед и налил чего-то крепкого, судя по запаху, силой впихнув бокал в руку.

— Пей, — потребовал он, и я даже не стала спорить, обжигая горло чем-то терпким и жгучим. — А теперь расскажи мне, что на самом деле связывало тебя и лорда Холлвей.

— Он был моим другом, — призналась, не зная, как иначе описать наше некровное родство.

— Эвер?

— Я в порядке, Даррен, я просто должна его оплакать. Проститься.

— Расскажи о нем, — поймав мой растерянный взгляд, муж пожал плечами. — Когда говоришь о человеке, создается ощущение, что он рядом. Так легче переживать утрату. Просто говори о нем — о том, каким он был, о том, как говорил, как смеялся. Так проще, Эвер, попробуй мне просто поверить.

— Он был… мудрым и добрым, — первые слова дались мне с трудом, словно губы за этот день закаменели, а я потеряла способность говорить. — Римус заботился обо мне как мог. Никто никогда не был со мной так справедлив.

Сделав резкий глоток, Даррен кивнул, одобрив начало моей речи, но промолчал, подталкивая продолжать.

— Это он учил меня пользоваться магией. В день, когда из моих пальцев впервые вырвался сноп искр, именно он был рядом, объяснил, что только что произошло, и не дал испугаться.

— Что еще?

— Еще?.. Он, похоже, правда, меня любил как родную. Знаешь, бывали времена, когда мне казалось, будто я никогда не найду свое место. Что я совершенно одна в этом мире и абсолютно никому не нужна. Даже себе, — хмыкнула, опустив взгляд в бокал. — Именно Римус давал мне смысл, отвлекал, увлекал чем-то новым, неизведанным, дав понимание, как многое еще не сделано, как много еще ждет впереди. Он был моим спасением, Даррен.

— Мне жаль, Эвер, мне правда очень жаль, — поймав мою ладонь, безвольно лежащую на покрывале, супруг сжал пальцы, утешая.

Я не ответила, в этом не было нужды.

Благодарить за сочувствие невежливо и крайне лживо. Сочувствие можно было только разделить; сидя в тишине перед камином и сжимая мои пальцы, Даррен именно этим и занимался, дав мне вволю переваривать свою печаль.

Он просто… был рядом, но не старался привлечь к себе внимание, став молчаливым соратником этим грустным вечером.

Спать мы пошли вместе.

Супруг позволил прижаться к нему в поисках тепла, в котором я нуждалась не физически, а морально, и, укутав в одеяло, еще долго поглаживал мои волосы у виска, даже на секунду не дав подумать, что я одна. Он не отвлекался ни когда я вновь беззвучно заплакала, ни когда сжала в кулаках ворот его сорочки, и даже когда от бессилия провалилась в дрему.