Мягко, почти неощутимо поглаживая кожу бедра, он жадно внимал каждому моему вдоху, с животной внимательностью следя за реакцией. Только когда мое дыхание стало более-менее ровным, муж отправился дальше, изучая рукой сгиб бедра, соскальзывая с него, накрывая ягодицу полной ладонью.

Он так прикоснулся... Словно я вся его! Словно он держал меня в своих руках с явным намереньем не отпускать! Это будоражило, но сильнее того вызвало желание доказать, что он не ошибается, возвращая храбрость, с которой я прибежала из дома госпожи Голубки.

Вжавшиеся в кожу пальцы вытянули из меня низкий протяжный выдох, больше похожий на стон. Винтер зачарованно следил за этим, вздохнув со мной, и в следующую секунду неожиданно прервался, резким движением сбивая посуду со стола.

По полу с жалобным звоном рассы́пались остатки некогда красивых тарелок и фужеров, а их место заняла я, растерянно покачнувшись.

— Я хочу видеть, как раздеваю тебя, — приглушенно рыча, проговорил Винтер, придвинувшись так близко, что едва не уперся мне лицом в живот.

Подняв руки в воздух, он опустил их на мои плечи, слишком медленно и чувственно сжав, чтобы после потянуться вниз. Тонкие, символические бретели легко поддались его уверенности, спадая по плечам, но упрямый шнурок на вороте платья был куда менее податливым.

Руки Винтера остановились в районе моих локтей, и, потянувшись вперед, он зубами дернул красивый, но непрочный бантик, ломая последнюю баррикаду. От того, чтобы оказаться голой, меня отделяли доли мгновения, остатки терпения Даррена и пугающая медлительность, в которой он, кажется, совсем не страдал — напротив, наслаждаясь.

— Все еще преисполнена храбрости? — уточнил будто бы невзначай, но, видимо, я слишком хорошо его знала, чтобы не уловить волнения в голосе.

— Пока ничего пугающего не происходит.

— Отлично, — кивнул и потянулся вперед, вновь поймав зубами — только теперь уже ворот, чтобы со стоном, вожделенным и томным, потянуть его вниз и прижаться лицом к обнажившейся груди. — Я по вам ужасно скучал.

Я было открыла рот, чтобы удивленно прервать это уединение, но губы Винтера были проворнее, покрывая кожу белого полушария отметинами поцелуев. Все еще крепко державшие руки ладони разжались, стекая расплавленным воском; убедившись, что мои колени достаточно расставлены под его торс, Винтер силой потянул меня к краю, резко сократив расстояние. Он вновь вжимался лицом в мою грудь, целовал ее, гладил, лизал заострившиеся соски умелым и возбуждающе распутным языком. От одного вида того, как муж сладко втягивает беззащитные вершинки в рот и с горячей нежностью бьет их кончиком гибкого языка, я со стоном запрокинула голову, не в силах бороться со сладким, тянущим живот спазмом.

Нельзя скрывать... Он должен знать, что мне хорошо…

— Сегодня я вылижу тебя всю, Эвер Винтер, — шикнул он, как будто бы не мне, как будто бы тайком, но я услышала, изумленно распахивая глаза.

Но было уже поздно.

Муж слегка отстранился и требовательно опустил ладонь мне на грудь, подсказывая расслабиться и опуститься голыми лопатками на стол. И чтобы помочь в этом, он коварно поймал мою висящую в воздухе ступню, укладывая ее на ручку своего стула.

— Что?..

— Будь храброй, — издеваясь, напомнил он, освобождая колени от плена платья и прижимаясь к одному из них губами. — Просто будь храброй.

Растерявшись, нащупала пальцами тканевую салфетку, запуганно ее сжав, и закрыла глаза. Так оказалось только хуже: в темноте прикосновения Винтера отзывались еще ярче. Мысленно рисуя происходящее как бы со стороны, я понимала: он вновь близок к тому, что у нас уже почти было, но не продолжилось.

Громко вздохнув, когда нога оказалась на мужском плече, я все же открыла глаза, пытаясь подняться. Но со второй ногой поступили точно так же, заставив от неожиданности вновь рухнуть назад.

— Даррен, — взмолилась я, не зная, чего хочу: узнать, что он задумал, почувствовать или остановить. — Даррен, прошу…

Вместо ответа на мои мольбы в тонкий треугольник белья мягко, но ощутимо вдавились зубы, приказывая повиноваться. Опешив от такой наглости, я забыла, как дышать! Но, как оказалось, именно моя растерянность и требовалась мужу, чтобы коварно и беспринципно задрать платье окончательно.

Теперь я буквально выглядела, как блюдо на столе: беззащитная, обнаженная и повинующаяся чужой власти. Юбка валиком легла на голый живот, ничего не скрывая, и только кружево белья еще держалось, но, увы, и его участь была предрешена.

И… стало легче.