— Ч-чего? — не понимала Юля, её глаза метались между мной и тремя мужчинами, смыкавшими вокруг нас в полукольцо. Жена не видела подтекста, не видела охоты. Она видела только мою необъяснимую злость. — Ильхом?

Я заметил, как её губы дрогнули от обиды и растерянности. И это стало последней каплей.

— Я был слишком груб, моя госпожа, — процедил я сквозь стиснутые зубы, глядя не на неё, а в глаза длинноволосому выскочке. Прошлый Гросс, адмирал с «Араки», начал бы заискивать, молить о прощении перед супругой. Но увы, я теперь не он. Я — Ильхом. Её Иль. И я имел право злиться. Имел право защищать то, что моё.

— Иль, поехали, — Юля сама потянула меня назад, к улице, где стоял наш флай.

— Госпожа, вам нужна помощь? — не унимался патлатый, сделав шаг вперёд. Его феерии всё ещё горели ярко, подпитанные её прикосновением и её энергией, лившейся сейчас от волнения.

— Да вы с ума сошли что ли⁈ — наконец взорвалась и она. Растерянность сменилась праведным гневом. Юля крепче вцепилась мне в руку, становясь между мной и ними, маленьким, но яростным щитом. — Пошли, Иль.

— Вот это поворот! — прошипела она уже после, когда мы, наконец, вырвались из сквера и почти бегом зашагали к парковке. Её пальцы впивались мне в запястье. В её голосе не было страха. Была холодная, кипящая ярость. Но не на меня. На них. На эту дурацкую систему, которая в любой момент готова превратить простую помощь в политическую интригу, а ревность мужа — в повод для обвинения.

А я шёл рядом, стиснув челюсти до боли, чувствуя, как внутри воет и бьётся о решётку тот самый зверь, которого Юля же во мне и разбудила. И я изо всех сил удерживал его, потому что понимал — одна вспышка, один удар сейчас, и всё, чего мы добились за этот день, всё её маленькое счастье, рассыплется в прах.

Но, космос свидетель, удерживать зверя становилось всё тяжелее!..

Юлия

Весь путь до дома прошел в напряженной тишине. Ильхом злился, но не на меня, а на ситуацию. Я же пребывала в шоке от наглости тех кхарцев, которые посмели предложить мне «нажаловаться» на своего супруга за грубость. Знали бы они сколько я добивалась от Гросса такой «грубости», молчали бы! И дело вовсе не в том, что я извращенка и хочу, чтобы со мной муж был агрессивным. Просто я хочу рядом с собой личность, пусть даже с агрессией, гневом, порой криками и жестким противостоянием, но это будет… честно, искренне. А вот кхарское поклонение-раболепие мне совсем не по душе. Но об этом знает только Ильхом и даже несмотря на давление системы, он старается найти свою мужскую сущность.

Как только мы пересекли защитный контур дома, Иль совершил посадку и заглушил двигатели. Я наконец-то повернулась и взглянула на него.

— Я не собираюсь жаловаться, — сказала мужу, внешний вид которого оставался таким же напряженным.

— Знаю, — хмыкнул он невесело и растрепал волосы ладонью. Он откинулся на спинку сидения, потом глубоко выдохнул. — Как ты себя чувствуешь?

— Паршиво, — призналась. — Не из-за энергообмена, хотя чувствую слабость и сонливость, но не критично. А…

— Из-за ситуации, я понял, — кивнул Гросс. — Прости, я не мог сдержаться. Ты… Космос, ты вечно находишь приключения на свою упругую задницу, Юля!

В его голосе прорвалось отчаяние, бессилие и что-то ещё — что-то дикое и опасное. И в ответ на это «что-то» во мне, глубоко внизу живота, зародилось знакомое, извращённое возбуждение.

— Злишься на меня? Потому что я не кхарка? — спрашивала с осторожностью. — Хочешь, чтобы я сидела дома и украшала себя тоннами золота? Выпрашивала кучу кредитов на… Я даже не знаю на что! И выбрала себя много-много могущественных и богатых мужей?

И сразу же почувствовала крепкий захват, а потом Иль варварски перетащил меня на себя. Я завизжала, но не от страха. Уперлась руками в грудь Гросса и специально поёрзала на вздыбленном паху мужа. Странно, как легко и быстро его кресло отъехало назад, приняв почти горизонтальное положение.

— А может мне делать так?.. — я наигранно поднесла ладонь ко лбу, закатила глаза и простонала «ооох!», нелепо парадируя ту кхарку на площади.

— Не смей, моя космическая, — его голос прозвучал низко, хрипло, почти как рык. Руки впились в мои бока так, что стало больно. — Не смей!

— А то что? — уже серьёзно прошептала я, моё дыхание участилось. Весь день, вся эта ханжеская тишина, вся эта ложь давила на меня, и сейчас мне нужно было только одно — стереть этот день! — Иль, я так хочу…