Да, у меня могут быть проблемы. Семейный комитет, эти вездесущие камеры наблюдения, косые взгляды… Но я был уверен на тысячу процентов — Юля не будет жаловаться. Ей и самой доставляло дикое удовольствие быть именно такой: живой, громкой, неправильной. И, космос будет свидетелем, ей нравилась эта грубая, властная, животная версия меня. Так же, как и мне наконец-то начал нравиться я сам.

— Давай сядем у бара, — предложила моя космическая, уверенно прокладывая путь между столиками. Она вела себя с такой поразительной, обескураживающей естественностью, а мир вокруг замер, не понимая, как реагировать на такое… вторжение иного биологического вида. Кхарцы молчали, но музыка, пульсирующая из динамиков, продолжала играть — единственный звук, не подконтрольный системе.

— Как пожелаешь, — шёл я за ней по пятам, оглядывая это средненькое, пахнущее жареной едой и синтетическим хмелем заведение. И мне, как мужу, по всем канонам должно было стать стыдно, что я привёл свою супругу, своё сокровище, в такое место. Однако… я решил отбросить предрассудки. По факту, Юли вообще тут не должно было быть. Её ритуальное время на площади давно кончилось, и ни один кхарец в здравом уме не мог предположить, что эта хрупкая землянка решится не просто уйти, а нагло, с улыбкой, вторгнуться в их мужское святилище.

— Ой, я не залезу, — остановилась Юля у высокого барного стула. С её миниатюрным ростом залезть на такую высоту было настоящей проблемой. Мне ничего не оставалось, как подхватить её за талию и легко усадить на сидушку. Второй рукой я инстинктивно придержал подол её короткого платья, чтобы белоснежная ткань не взметнулась, не «ослепила» сладкими местами других кхарцев. Моё. Только моё.

— Спасибо, — заулыбалась она, и ради этой улыбки, открытой и полной доверия, я был готов на всё. На драку, на скандал, на изгнание. — Ой, добрый день! А у вас есть меню?

Юля была искренне, почти по-детски вежлива, чем повергла бедного бармена в повторный, глубокий шок. Её присутствие здесь — уже нонсенс. А этот тонкий, мелодичный голосок, звучащий как приветствие равному… это был взрывом сверхновой.

— Прошу, госпожа, — он потянул к ней гладкую пластину меню, вытягивая руку так осторожно, будто протягивал взведённую гранату. И в этот момент до меня, наконец, дошло, о чём говорила Юля, когда с презрением называла кхарцев «дикими». Я увидел со стороны, в одном этом жалком жесте, всю гниль нашей системы. Как высокий, здоровый парень в полном расцвете сил боится не просто заговорить — он дрожит от мысли, что может подать меню не так , не тем движением, не с тем выражением лица. Это… это было ужасно унизительно.

Юля взяла меню, и её лицо озарила тёплая, обезоруживающая улыбка. Казалось, она начисто игнорирует вселенскую неловкость, в которую погрузила целое заведение. Жена вертела в руках пластину, тыкала в неё пальчиком, не понимая, как её «открыть». Помогать я не стал, просто наблюдал, скрестив руки на груди. Я был уверен, что она справится сама. А я, увы, уже не каноничный кхарский муж-прислужник, дрожащий за каждым жестом своей госпожи. Я был её мужем. Её партнёром в этом безумии.

— А как его открыть? — спросила супруга, и я не смог подавить широкую, почти наглую улыбку. Давай, моя космическая, дожми их. Растопи этот лёд своим простым «пожалуйста».

— Э-э… — бармен бросил на меня вопросительный, почти молящий взгляд, скользнув по моим ярким феериям. Он выжидал. Чего? Разрешения? Приказа? Неужели и я когда-то был таким… жалким, выпрашивающим элементарного права на лишний вдох у Амалии? В горле встал ком от стыда и ярости — к себе прежнему.

— Я видела, как надо приложить эту штуку к кому, — болтала Юля, совершенно не замечая паники бармена. — Поможете мне, пожалуйста?

— К-конечно, — бармен, будто очнувшись от транса, сделал два робких шага вперёд. Пока он, краснея до корней волос, показывал моей жене, как обращаться с гаджетом, я позволил себе осмотреться. Бар был заполнен до отказа, но пространство всё ещё было погружено в гулкую, давящую тишину, которую не могла перебить даже музыка.

Вглядываясь в глаза соотечественников, я видел всю гниль кхарской системы: растерянность, недоверие, осуждение, ужас, жалость ко мне, и… зависть. Да, в глубине некоторых взглядов тлел крошечный, придавленный уголек зависти.

Космос! Неужели и я был таким?

— А это что? Оно сладкое? Солёное? — щебетала Юля, водя пальцем по голограмме. — А знаете, есть у нас, в моём мире, напиток, который делают из зерен и хмеля. Назывался — пиво. Пи-во! Есть что-то подобное? Хмельное, но не крепкое, яркое по вкусу, с приятной горчинкой и пшеничным послевкусием?