— Спокойно, — голос Гросса был поразительно ровным, будто мы только что пили рафис, а не занимались самым жёстким и пошлым сексом в нашей жизни.

— Как? Кто? — не унималась я, представляя в каком я виде: платье порвано, волосы в беспорядке, на груди и шее засосы, губы искусаны и воспалены, а между ног влажно от моей смазки и спермы Ильхома. — Это же… Это же женский квартал! Кто мог прибыть?

— Надень мою футболку, — Иль протянул руку назад и сразу достал свою недавно сброшенную вещь.

— Иль, я… О, нет! Это твои родители? Ты женился, а мы даже не познакомились с твоей семьей. Только с отцом и то как-то бегло, — я паниковала, пытаясь понять, где зад, а где перед у футболки. — Как я покажусь им в таком виде?

— Это не родители, успокойся, — пытался снизить уровень моей паники муж. — Пойдем. Уверен, ты будешь рада.

Рада? Сейчас? После этого? Я натянула футболку — она была огромной, спадала с одного плеча, доходила до середины бедер. Остатками платья я кое-как вытерла влагу с внутренней стороны своих бёдер и с его живота. Пригладила волосы ладонями — бесполезно.

Мысли скакали, как бешеные. Кто? Эрик вломился с очередными анализами? Тарималь? Но они не могут вот так просто в женский квартал! Может, Ильхом их вызвал, чтобы устроить сюрприз? Нет, не мог. Он не стал бы меня так… «подставлять». Это было бы безумием.

На дрожащих, ватных ногах я вылезла из флая. Воздух Харты показался ледяным после жара салона. Я сделала шаг и вспомнила.

— Сумка! Моя сумка с камерой! — зашипела я Гроссу. — Иль, достань, пожалуйста, я не могу…

Гросс, невозмутимый, как скала, развернулся, полез обратно в салон и достал мою драгоценную сумку. Я вцепилась в неё, как в спасательный круг. Потом рука мужа обхватила мою — крепко, уверенно. И мы пошли к дому.

Каждая ступенька крыльца казалась мне настоящим испытанием на выносливость. Я шла, чувствуя, как остатки нашей страсти вытекают из меня, смущая и возбуждая одновременно. Как футболка натирает чувствительные соски. Как засосы на шее пылают под холодным ветерком.

У самой двери, перед тем как нажать на панель, Ильхом развернул меня к себе. Его руки легли на мои плечи.

— Я люблю тебя, — произнес Иль. — Как бы все не обернулась, знай, я одобряю любое твое решение и бесконечно тебя люблю, моя космическая. Всегда.

Муж коротко поцеловал меня и повернулся к замку-сканеру. Дверь беззвучно отъехала в сторону, впуская нас в темный холл.

Юлия

Свет в нашем доме не включался сам. Еще пару недель назад я попросила Ильхома убрать датчики движения, потому что это было… непривычно и неуютно. И не всегда удобно, особенно ночами, когда сонный встаешь за водой, а по всему дому ярко загорается свет. Раздражало!

И сейчас я очень пожалела, что свет не включился сам. И хотя на улице еще были сумерки, дома — тихо и темно.

— Иль, — сжала крепче ладонь мужа, пытаясь унять свое бешено колотящееся сердце.

— Все в порядке, Юля, — успокаивал меня муж и по его напряженной позе и спокойному голосу было понятно — опасности нет, а вот напряжение колоссальное. Да кто мог к нам прийти⁈

Я наступила на пятки, сбрасывая босоножки. В такой ситуации мне было не до аккуратности. Кстати, разуваться в «прихожей» — тоже мое земное нововведение. Кхарцы ходят по дому в обуви. Помню, как Ильхом недоумевал, пару раз забывал снимать обувь, но со временем привык.

— Кто здесь? — не выдержала я напряжения и выкрикнула в темноту.

— Ты ее пугаешь, — Ильхом отпустил мою руку, подошел к панели управления и гостиная наполнилась ярким светом.

— О, — выдохнула я, вцепившись взглядом в гостя.

Белоснежные волосы, светлые, почти серебристые глаза, смотрящие на меня с каким-то ужасом. И сложный биопротез левой руки, сжатый в странном, нервном жесте.

Саратеш.

Он стоял у дальней стены у полок, где я как раз выкладывала всякие мелочи для «уюта».

В груди кольнуло — дико, больно, сладко. Это было облегчение, мгновенное и всепоглощающее, как глоток воды в пустыне. Он здесь. Жив. Не сгинул в своих лабораторных катакомбах.

Но следом, как удар хлыста, накатила волна горькой обиды. Саратеш отказался. Он не выбрал меня. Он отпустил. И этот коктейль из радости и боли взорвался у меня внутри, парализуя голосовые связки. Я могла только смотреть.