Эта странная переселенка без усилий ворвалась ко мне в сердце, показав, что еще можно быть… собой. Ее не смущало мое уродство, она не брезговала есть со мной за одним столом, а на все мои колкости, что я говорил намеренно, реагировала так, словно это — нормально. И я специально подкалывал Ю, злил, старался задеть, чтобы она наконец-то перестала притворяться… хорошей. А Ю… Космос! Она спорила. Дразнила в ответ. Смотрела на меня не как на экспонат или угрозу, а как на сложную, но интересную задачу. И самое паршивое, самое невыносимое — она не притворялась. Ю была насквозь настоящей. И я понял это, увы, слишком поздно, когда уже оттолкнул её прочь своими же руками.

После ее отлета на Харту с первым мужем, я был зол. На нее. На себя. На Гросса. На Империю. Чтобы не чувствовать боль и пустоту, я принялся за работу. Однако дело не шло. Я даже разгромил собственную лабораторию, выкинул диван, на котором она спала, разбил посуду, из которой ела. Я пытался физически стереть все следы её присутствия, вернуть себе прежний, холодный, упорядоченный мир. Но… кем я был «прежним»? Холодным функционером? Озлобленным изгоем? Она унесла с собой даже это.

Вытравить Ю из себя оказалось невозможно. Она встроилась в мою операционную систему, как вирус, и переписала базовые коды. Никакая работа, никакие опыты не могли выжечь её из моей крови, из синапсов моего мозга, из той тёмной, забытой всеми полости, где когда-то билось живое сердце.

Я сделал для нее «камеру». На самом деле у нас такое устройство было очень непопулярным и использовалось только для защиты дома, улиц, периметра военных баз, помещений. Но я трудился над ним, вспоминая каждый её рассказ о «блогах», «прямых эфирах», «личном взгляде». Я вложил в этот гаджет не только передовые технологии, но и… надежду. Надежду на то, что её голос будет услышан. Когда я отправил посылку Гроссу, я приложил к ней все права и патенты. Если её безумная затея взлетит, если Ю захочет делиться своим миром, пусть это принесёт ей не только славу, но и независимость. Пусть с каждой проданной камеры капают кредиты на её счёт, а не в карманы каких-нибудь корпоративных гигантов. Пусть у неё будет её собственный, ни от кого не зависящий ресурс.

Гросс написал сухое «спасибо» и добавил, что «дело не в кредитах». Как будто я сам не знал! Дело было в том, чтобы хоть как-то, хоть из своей могилы, прикоснуться к её жизни. Быть причастным…

Я наивно рассчитывал, что за этот месяц восстановлюсь. Однако с каждым новым днем дышать становилось все тяжелее, а краски жизни меркли. Надежда на то, что будет как с матерью рухнули. И я понял, что тогда я был зол и обижен за то, что ОТ МЕНЯ отказались. Сейчас же ситуация противоположная — Я отказался . Сам.

Не дал себе шанса, потому что внутри меня все еще был тот Саратеш — раненный, обиженный, агрессивный, не понимающий почему его бросили, ребенок.

И спустя месяц я перестал верить в исцеление. Я знал — я доживу остатки лет здесь, в этом склепе, и никто даже тела не найдет, пока не сработает сигнализация о прекращении жизненных функций. Ю и моя трусость были последней чертой, финальным актом трагедии под названием «Саратеш Алотар».

А раз терять больше нечего, я собрал минимум вещей, задал команды Ох и улетел на Харту. Я должен был попытаться все вернуть. Я должен капитулировать. Даже если стану вторым мужем. Даже если она запретит мне работать. Даже если отберет все мои кредиты и будет пользоваться моим именем в своих целях.

Я был готов на все, лишь бы находиться рядом. Смотреть на нее, слушать ее голос, смех, ловить улыбки. Даже если это все… будет не для меня.

Просто рядом.

Взломать защитный контур их дома не составило труда. Нет, система у Гросса была отличной, военного образца. Но я лучше. Я и мой мозг всегда был лучше любых систем.

Свой флай я замаскировал в рощице за домом, в зоне, которую их датчики сканировали реже. И вошёл внутрь. Я знал про «День Встречи» и, если честно, снова струсил. Моё появление — не сюрприз в духе романтического жеста. Это было отчаянное бегство тонущего к последнему спасательному кругу. Я боялся увидеть в её глазах окончательное безразличие или, что хуже, жалость.

В их доме было… невыносимо. Я позволил себе осмотреться и физически съёжился. Ткань повсюду — на окнах, на диване какие-то лоскуты. Бесчисленные безделушки, вымершие в кхарском обиходе ещё до моего рождения. А цвета… Они резали глаза, кричали, нарушали все законы гармонии и спокойствия. Это был хаос. Её хаос.

Когда флай Гросса наконец совершил посадку, я замер у двери в гостиную, вцепившись в косяк так, что дерево затрещало. И только в этот момент до меня дошло — я не приготовил ни одной речи. Не знал, что сказать.