Не долго думая, схватила мешок, в котором хранила своё немногочисленное добро — отцовские книги, оба платья, кое-что из белья и гребень — и вышвырнула его в дверной проём.

Языки пламени тем временем успели перекинуться ближе к двери.

Схватив висевший у выхода плащ, я прыгнула вслед за мешком и покатилась кубарем по земле.

Немного отдышавшись, я посидела и посмотрела, как огонь уничтожает то, что пять лет называлось моим домом. Потом закуталась в плащ и подхватила мешок.

Кошеля с деньгами не было. Это меня расстроило, но не удивило.

За нашим огородом, в лесу, бежал ручей. К нему я и направилась — нужно было привести себя в порядок.

Вода там всегда была ледяной, но сегодня бодрила как-то по-особенному. Я умылась, наскоро соорудила из пучка сухой травы подобие мочалки и до красноты тёрла кожу, пока грязь и копоть наконец не сдались. Переоделась в чистое платье, натянула плащ и пошагала в сторону города.

По дороге наткнулась на заросли терновника — ягоды уже почернели, сморщились от утренника, но были сладкими. Набрала целую горсть, потом ещё и ещё, пока пальцы не окрасились в тёмно-лиловый.

Действие заклинания уже закончилось. И усталость от регенерации дала о себе знать в полную силу.

Идти мне было совершенно некуда.

Выходит, что единственный, кто меня ждёт — это некромант в Академии. Эх, ну неужели, сама судьба толкает меня к нему в лапы? От одной этой мысли передёргивало.

Поднявшись с земли, я обреченно побрела в сторону города. На душе от одной только мысли о будущем работодателе скребли кошки. Но другого выхода действительно не было.

Стоп.

Новая мысль буквально молнией перевернула все мои планы.

Ведь я хотела попытать счастья и предложить кому-нибудь сделку — попросить рекомендацию для учебы в Академии в обмен на мои услуги, как мага-целителя.

А почему бы не предложить это дракону? Уж кому-кому, а военным лекари и целители всегда нужны!

Метки дракона на мне больше нет. А значит я и моя магия в полной безопасности!

А уж такому как он в Академии точно не откажут. Ещё бы — целый верховный дракон!

Это честная взаимовыгодная сделка. Деловое предложение, ничего больше!

Преисполнившись лихорадочного оптимизма, я принялась планировать свой разговор с верховным драконом.

Молоточки на задворках сознания оживились и начали что-то настукивать. Но мне было не до них. Я выжила — а значит, разберусь и с драконом!

Эйден Риарден

Ночь я провёл за бумагами, разбирая накопившиеся дела кланов: жалобы, очередную грызню из‑за спорных охотничьих угодий. Рассвет встретил за столом, так и не сомкнув глаз.

Вчера, там на праздничной площади, я не сразу понял, что именно произошло.

И теперь, меряя шагами кабинет в Министерстве магической обороны, я раз за разом прокручивал в памяти мгновение, когда почувствовал первый удар сердца. А потом — второй, когда удержал ту девушку от падения на брусчатку.

Второй удар был тяжёлым, медленным и таким настоящим, что всё остальное перестало иметь значение. Такое ни с чем не спутаешь.

Два месяца ледяной тишины и абсолютной обречённости. Два месяца лучшие маги‑целители расписывались в бессилии перед ледяной заразой. А потом — единственное прикосновение какой‑то незнакомой девчонки на площади…

Я даже улыбнулся, снова вспомнив её напуганную мордашку, когда она узнала меня.

Я остановился посреди кабинета и прижал ладонь к груди. Там снова царила привычная мёртвая тишина. Но это больше не имело значения. Теперь я знал главное: ещё ничего не кончено.

Только вот как, чёрт возьми, я умудрился её упустить?!

Я сделал шаг, потом ещё один, с трудом подавляя непривычную, глухую злость на собственную оплошность.

Стул первым подвернулся под руку — я впечатал его в пол с такой силой, что ножки разлетелись в щепки. Полегчало ровно на секунду.

Я подошёл к окну, распахнул его, вдохнул, пытаясь успокоиться, и машинально начал закатывать рукава рубашки до локтей — старая военная привычка.

Взгляд скользнул по левому предплечью — и я оцепенел.

Кожа была абсолютно чистой.

Это ещё что такое?

Я провёл пальцем по коже — раз, другой. Ничего. Дракон, живший на моём предплечье столько лет, что я перестал его замечать, исчез.

В груди сначала похолодело. А потом — жаркой, почти болезненной волной — пришло понимание.