— Даэ фир Геллерхольц, ваши новые покои готовы. Позвольте, я провожу вас.

Я только кивнула. Не хотелось разговаривать. Я уже успела наговориться с Рэйнером, и мне этого в общем-то более чем хватало. К счастью, Летти просто повела меня в комнаты. Почти такие же покои, как те, в которых я жила первые дни в поместье. Только в более тёмных, синих тонах. По общему тону украшений и даже балдахина над кроватью показалось, что когда-то эти комнаты принадлежали кому-то другому. Кому-то, кто с любовью выбирал интерьер. Но всматриваться и обживаться не хотелось.

Я заглянула в гардеробную, обнаружила, что мои вещи уже перенесли. Хотела было просто махнуть Летиции рукой, но поняла, что этого недостаточно. И всё же заставила себя открыть рот и сказать:

— Благодарю. Проследи, пожалуйста, чтобы хотя бы до утра меня никто не беспокоил, хорошо?

— Даэ фир Геллерхольц, но вы же так и не поели. Нельзя даже принести вам ужин в покои? — она казалась искренне расстроенной, и в другое время я сочла бы это милым.

Но сейчас при мысли о еде я ощутила легкую тошноту. Какой уж тут ужин, когда всё настолько перевернулось в очередной раз. Да и какой в этом ужине смысл? Наесться вволю перед пожизненной монастырской кельей? Нет уж, благодарю покорно.

— Я не голодна, — и кажется, что-то в моём тоне заставило её, наконец, просто выполнить приказ.

— Слушаюсь, даэ фир Геллерхольц. До утра мы никого к вам не пустим, даже самого герцога! — и скрылась за дверью со странным выражением лица.

То ли торжественным, то ли исполнительным. Я совершенно потеряла способность нормально распознавать чужие эмоции. Точнее… просто не хотелось в этом разбираться. И как только за служанкой закрылась дверь, я заперла её. А потом просто подошла к ближайшей драпированной синим бархатом стене, сползла по ней на пол, и дала себе волю.

Теперь слёзы не просто жгли глаза. Они текли, как струи какого-то водопада, а грудь сотрясали рыдания. И в то же время я как будто наблюдала за собой со стороны. Кажется, какой-то тихий добрый голос, который я толком и не помнила, когда-то говорил мне, что свою боль нужно выпустить. И видит Светлейший, я пыталась. Но слёзы не приносили облегчения, от них только больше жгло лицо и грудь, и казалось, что солёная влага так и будет течь по щекам.

В голове было совершенно пусто. Точно также, как и на душе. Никому я толком не была нужна в этом мире. Альрику и Грегеру разве что, самую малость. Но сводные братья были заняты собственной жизнью, и о замужней сестре наверняка со временем просто позабудут, уйдя с головой в свои семьи и свою работу. А кроме них? Отец? Он легко верил любым наветам Белинды, и любил, кажется, только её, а вовсе не нас. Моя мама? Скорее всего была мертва. В противном случае какой смысл был отцу меня забирать?

Если кто и вспомнит, так только слуги. Или враги, которых я всё же умудрилась нажить. Наверное, кто-то на моём месте решил бы, что такая жизнь ему не нужна. Я же… я чувствовала холод. Он рождался где-то в самой глубине существа, сменяя тупую ноющую боль на месте вырванного сердца.

Не нужна? Неудобна? Сами виноваты. Если уж сложилось так, что у меня никого нет — буду сама у себя, какая б ни была. И если Его Светлость надеется, что я буду рожать никому не нужных детей, которые повторят мою судьбу — он зря так думает. И если эта сволочь Стефан рассчитывает, что я буду поступать так, как он хочет — он зря в этом уверен. Да и его подколодная жёнушка тоже напрасно уверена, что так уж легко возьмёт и меня раздавит, пусть она хоть десять раз говорила правду. Хватит с меня их всех! Просто хватит.

Слёзы наконец перестали течь, и глухой вой, который вырывался из горла вместо плача, прекратился. Я глубоко вдохнула, заглянула в дамскую комнатку и умыла лицо холодной водой. Переоделась в ночную сорочку, и, словно сама себе приказала, как Стефан — мгновенно провалилась в сон без сновидений.

Обычно ночная решимость к утру просто пропадает, как дым. Но то отстраненно-холодное состояние, в котором я как будто видела себя со стороны, никуда не делось. Как, впрочем, и тупая боль в груди. Я дождалась Летиции и спросила:

— Как Его Светлость отреагировал на мой переезд? Пытался ли попасть в покои?

— Странно отреагировал, даэ фир Геллерхольц, — служанка наморщила лоб и посмотрела куда-то сквозь меня растерянным взглядом. — Ходил-бродил недалеко от крыла, где покои ваши, глаза тёр, виски. Иногда как будто порывался что-то сказать, но в сторону ваших комнат, и замолкал. И глаза у него больные какие-то. Не моё дело, дело моё маленькое, но муж мой так смотрит, когда натворил чего, и самому не нравится, чего натворил. Как пёс побитый.