По моим земным, избалованным меркам «Голос» выглядел убого. Примитивный интерфейс, базовые функции, но здесь и сейчас в Империи Кхар, это был прорыв. Первые неуклюжие мемы. Первые цитаты из кхарской классики, выложенные не в учебнике, а просто так. Первые дискуссии о чём-то, не связанном с работой или долгом. Это было начало. Маленькое, робкое, но начало!

Я внимательно следила за собой, за своими реакциями. Звёздная болезнь — профессиональная деформация любого популярного блогера — пыталась поднять голову. Внутри что-то ликовало: «Я снова звезда!»

Но теперь моя «звездонутость» была другой. Не про путешествия и красивые картинки. Про жизнь, про быт, про попытку изменить целый мир, начав с кухни и деревянной беседки. Я делилась всем — размышлениями о кхарской поэзии, которую начала читать, смешными провалами в готовке, фото Арриса, заснувшего в обнимку с декоративной подушкой в беседке. И, конечно, фото с мужьями: с Ильхомом, несущим меня на спине к бассейну, с Саратешом, сосредоточенно чинящим дроида. Нас «лайкали». Комментировали. Число подписчиков росло.

* * *

Спустя месяц

— Это успех, — голос Энора в последнем нашем разговоре звучал ровно, деловито. Но я уловила в нём что-то ещё. Уважение? — Спасибо, Юля.

— Вам спасибо, господин Новски, — ответила я искренне, но мой тон был таким же деловым, дистанция чувствовалась в каждом слове. — Теперь нужно время, чтобы сеть устоялась, набрала аудиторию. Потом обсудим монетизацию, премиум-функции.

Я держала дистанцию жёстко. Каждым своим словом, каждым холодным «господин Новски» я напоминала и ему, и себе: между нами — только бизнес.

И тогда случилось два события, которые окончательно поставили точку в моих дурацких, запретных чувствах.

Первое: на меня в «Голосе» подписалась Силия Новски. Я замерла, увидев имя. Зашла на её страницу.

Силия была… прекрасна. Не просто красива — изысканна. Среднего роста, хрупкого сложения, с волосами цвета темного шоколада и огромными, светло-синими глазами. Её посты — картины. Идеальные композиции! Она на фоне витражного окна своей оранжереи. Она с бокалом искрящегося вина у камина. Она в окружении своих мужей.

И на одной из фотографий был он — Энор. Он сидел рядом с ней на диване, а она смотрела на него. Не в камеру. На него ! И в её взгляде была такая нежность, такая безоговорочная, спокойная любовь, что у меня внутри что-то оборвалось, заныло тупой, невыносимой болью. Ревность? Да, но смешанная с жгучим, унизительным непониманием.

Как? — кричал внутренний голос. — Как этот наглый кхарец может иметь рядом такую женщину и смотреть в мою сторону⁈

И второе событие. Присмотревшись к той же фотографии, я заметила деталь. На запястье Новски, поверх манжеты дорогой рубашки, блестела тонкая золотая цепочка. Точь-в-точь такая же, как та, что лежала у меня в шкатулке. Только к его цепи было прикреплен не ключик, а маленькое, изящное золотое сердечко в виде замка.

Мудак! Предатель! Наглец, грающий в двойную игру.

И эта фотография, где он с любящей женой, — стала моим лекарством. Жестоким, горьким, но эффективным. Каждый раз, когда перед сном в голову лезли мысли о нём, я насильно вызывала в памяти этот образ — Силия с влюбленным взглядом и его холодные зеленые глаза.

Наивная, глупая влюблённость сгорала в огне этой картины, оставляя после себя лишь пепел злости, обиды и горького, отрезвляющего урока.

Так правильно. Так честно. Так необходимо .

Энор Новски

Юля сидела в каком-то баре на Харте и улыбалась. Прямо в камеру. Глаза сияли, щёки горели румянцем — то ли от выпитого, то ли от этой дикой, невозможной для кхарки свободы.

— … это не страшно, — говорил её звонкий и полный жизни голос. — Выйти в город не только в «День Встречи», а просто так. Чувствовать себя не ранимой птичкой в клетке, а обычной женщиной, которая может ходить куда захочет, быть частью общества!

Тридцать секунд. Всего тридцать секунд безумия. Юля рушила тысячелетия уклада одним коротким роликом. «Посмела» выйти в мир мужчин в обычный день. И не просто выйти, судя по ролику, а сиять там в окружении других мужчин.