Где такое видано? Не представляю, чтобы у нас в Светозарье на каком-нибудь заводе случился взрыв, и горожане в едином порыве пришли бы на помощь. Да ни за что. Максимум явились бы пожарные и кто-нибудь из ближайших кварталов. Остальные прочли бы о трагедии из газет, обсудили за чашечкой чая и забыли. А тут все друг за друга. И это так непривычно и в тоже время так правильно.

Кидаю взгляд на обвал и замечаю Горана. Он держит балку, освобождая людям проход на свободу. Лицо оцарапано, руки черные от золы. Рядом пожарище полыхает. А он стоит и терпит. Не пытается прикрыться титулом. Не отдает приказы, наблюдая со стороны. Сам рискует жизнью ради подданных.

Не знаю, сколько проходит времени. Я измотана, как и остальные.

Слышу новость, что достали всех. Погибших, к счастью, нет, но много раненных.

Сижу на перевернутой бочке, стискивая в руках горячую кружку с чаем. Руки дрожат от усталости. Волосы мокрые. Но внутри – странный, теплый комок от всеобщего единения, частью которого я стала.

Кто-то подает мне кусок теплого свежего хлеба.

- Держи, светозарка, - говорит мужчина, с которым мы камни по цепочке таскали.

В его голосе нет насмешки, нет оскорбления. Наоборот, «светозарка» из его уст звучит с каким-то одобрением.

- Спасибо, - с благодарностью беру хлеб. От него одуряюще вкусный запах. Живот так и сводит – до того успела проголодаться.

- Ты молодец. Боевая девка, - он по-доброму усмехается и отходит.

И от этого простого «молодец», от заботы не только о своих, но даже о чужачке, к глазам подступает дурацкая влага.

Смотрю, как Горан борется за свой город, как люди встают горой друг за друга, и понимаю: все, что нам рассказывали в Светозарье – брехня. Местные вовсе не варвары. И не дикари. Может странные чутка. Грубые, суровые. Но точно не злые. Их поместили в чудовищные условия. Заставили выживать среди Гиблых полей. Отбиваться от ночных тварей. Строить город по среди опасной глуши. А они от этого лишь сильнее духом стали. Объединились. Как одна большая семья.

Внутри что-то щелкает.

Я им помогу. Не знаю как, но я очень хочу помочь. И даже не потому, что Горан готов отпустить. Просто не могу я теперь по-другому. Прав Горан: у этих людей нет иного дома. Только Невьград. И я обязана сделать все, что в моих силах, чтобы спасти колонны. Вспомнить все, чему отец учил. Все, что в книжках читала или слышала от папиных коллег. Я обязана в лепешку расшибиться, но помочь.

Горан возвращается ко мне лишь под вечер. Весь в ссадинах, грязный, с разорванной рубашкой. Усталый и вымотанный.

- Жива? – хрипит он.

Это мне в пору задавать ему этот вопрос.

- Да. Ты-то сам как?

- Нормально, - он отмахивается. – Пойдем на верх. Дальше здесь уже и без нас справятся.

Обвожу взглядом Подгород. Люди по-прежнему суетятся, но уже без паники. Кормят рабочих. Пристраивают детей, чьи родители оказались в лазарете. Расчищают насосную станцию.

По пути к лифту минуем стайку мальчишек, играющих возле барака. Слышу, как они спорят, кто из них будет «градоначальником», который «держал потолок».

- Я буду Гораном! А ты давай иди залазь в подвал, я тебя оттуда спасать буду.

Не могу сдержать улыбки. Поглядываю на Горана: интересно, каково это быть героем детских игр? Я, конечно, успела понять, что он смелый, но сегодня он с какой-то новой стороны открылся. С человечной что ли. Не думала, что он настолько печется о горожанах.

Входим в лифт. Вновь та самая железная клетка, в которой мы утром спускались в Подгород. Внутри тесно. Решетка с лязганьем ползет вверх по шахте.

Молчим. Только скрип, гул где-то наверху и наше дыхание.

Лифт вдруг вздрагивает сильнее обычного. Потом еще раз. Металл неприятно скрежещет.

- Это нормально? – спрашиваю я, придвигаясь к Горану.

- Нет, - он хмурится. – Это абсолютно не нормально.

В следующую секунду что-то громко щелкает. Лифт еще раз дергается и замирает.

Гудение сверху обрывается. Я хватаюсь за руку Горана.

- Спокойно, - смотрит на меня в полутьме тесной клетки.

Мы стоим почти вплотную.

- Мы застряли?

- Боюсь, что так.

Сердце гулко бьется. Я не представляю на какой мы высоте и что будет, если лифт упадет.

- Что теперь? – спрашиваю, с тревогой прислушиваясь к тихому скрежету.