- Хочешь сделать хорошо – делай все сам, - произношу я любимую папину фразу с видом прожженной ученой, после чего поворачиваюсь к продавщице: - Могу я побеседовать с вашим супругом и узнать, какую именно глину он использует и можно ли приобрести немного сырья для нужд города?

Вновь украдкой бросаю взгляд на арку и застаю момент, как мальчишка забрасывает в щель между балками железный крюк с прикрепленной к нему веревкой.

- А муж тут причем? – искренне удивляется продавщица. – Я сама глину отбираю. Супруг в мои дела не лезет.

Ее ответ поражает настолько, что я отвлекаюсь от мальчика.

- Как это «не лезет»? – переспрашиваю я. – Разве эта лавка принадлежит не вашему супругу?

У нас в Светозарье часто можно встретить жен за прилавками магазинов, но делами всегда заведует муж.

- С чего бы она ему принадлежала? У него своих забот хватает. А я с юности любила с глиной возиться. Это моя отдушина.

- И муж не запрещает вам? Не требует, чтобы вы занимались домом или помогали в его делах?

- На кой ему такими глупостями заниматься? – продавщица смотрит на меня так, будто я спросила какую-то нелепицу. – Он знает, как я люблю свое ремесло. Наоборот, всем хвастается моей посудой. А когда у него затишье, приходит помочь: глину месить, печь растопить, заказы развести.

- Время. Вре-мя, - поторапливает Ратимир. – Мы и так уже выбились из графика на три с половиной минуты.

Ой занудаааа…

Прошу женщину продать немного глины для опытов. Заодно наблюдаю, как мальчик спускается по веревке на землю. Выдергивает железный крюк, убирает за пазуху и приспокойненько скрывается в темноте жилых кварталов, расположенных под аркой. Хороший вариант. Надо будет где-то что-то похожее на крюк раздобыть. Какой-нибудь канделябр под это дело приспособить. А веревку можно из простыней связать.

Отходим от лавки, и я продолжаю аккуратные расспросы Ратимира. Перед побегом нужно узнать, не держат ли тут моего отца.

– Вы, наверное, все это… – я неопределенно машу рукой, – как-то учитываете? Горожан, пленных.

– Разумеется, – оживляется он. – У нас строгий учет. И не «пленных», как вы выразились, а «новоприбывших». Журналы, списки, подписи, печати… все как положено.

– А если, допустим, – стараюсь говорить как можно небрежнее, – мне вдруг захочется узнать, есть ли в Невьграде знакомый человек. Как бы я могла это сделать?

Он тут же хмурится:

– Никак. То есть… официально никак. Такие сведения закрыты. По инструкции доступ только у начальства и храма. Простым… э-э… гражданским доступ к личным данным запрещен.

– Понимаю, – выдыхаю я, и добавляю жалостливых интонаций: – Просто у меня пропал отец. Я ехала его искать…

Ратимир вскидывает брови, но молчит.

– В последний раз он писал, что добрался до Полынного края, – говорю я, глядя себе под ноги. – А потом… тишина. Уже месяц. Вот я и думаю: вдруг его тоже кто‑то… эм… сделал новоприбывшим?

– Вполне возможно, – осторожно отвечает Ратимир. – Сколько лет вашему отцу?

– Пятьдесят три.

– Пятьдесят три… По инструкции таких, как он, чаще всего направляют на Кромку Поля. На работу. Исходя из нашей статистики… – замолкает, но я и так понимаю, что он собирался сказать.

- Если он там, то, скорее всего, уже погиб?

– Боюсь, что так. Простите. Не хотел вас расстраивать.

Больно так, словно меня ударили под дых. В голове моментально рисуется худший вариант. Что папы и правда нет в живых. А я так навсегда и останусь пленницей в этом чужом непривычном городе.

Но папа бы мне за такие мысли всыпал. «Не опускай руки, Весюша, – всегда говорил он. – Будь готова к худшему, но продолжай верить в лучшее».

Буду верить. Другого мне не остается. Нельзя раскисать. Я должна найти способ, как сбежать из города и отыскать отца.

Глава 15

Веселина