Мусса Ахмади — солидный, благородно седой мужчина. Властный. Мудрый. Я не занимался изучением его жизни от рождения и до сегодняшнего утра. В ней наверняка есть не одно темное пятно, но по состоянию на сегодня он определенно добившийся успеха, но не потерявший достоинства человек. Опять же, жаль, что только он… А внешне сын на него похож.

— Здравствуйте, Денис. Чем могу быть вам полезен? — Седоволосый мужчина разглядывает меня, упираясь рукой в собственный стол. Я слышу легкий восточный акцент, от которого не удалось избавиться. У сына акцента уже нет. Правда в нем в принципе далеко не все проросло, что отец наверняка пытался привить.

— Я хотел поговорить с вами о сыне…

Замолкаю, смотря на Муссу. Он еще недолго ждет, а потом улыбается. Без издевки, но немного снисходительно.

— У меня трое сыновей, Денис. И три дочери. Скажу честно, меньше всего ожидал, что разговаривать мужчина придет ко мне об одном из моих взрослых сыновей. Не могли бы вы конкретизировать?

Я мог бы.

— Речь о вашем сыне Тимуре…

Я вижу, как мой ответ удивляет. Мусса несколько раз задумчиво кивает, после чего снова смотрит на меня с интересом.

— Я слушаю вас.

Проявляет мудрость на каждом шагу: дает мне высказаться.

Не могу сказать, что идя сюда, я на сто процентов был уверен, что поступаю правильно. Сделал это на свой страх и риск. Но сейчас кажется, что не ошибся.

Алиса описывала отца Тимура, как человека сильного. Эталон. Пример. Жаль, что сын старался дотянуться до него так по-скотски. Жаль, что готов был снести любую преграду на пути к достижению желаемого: одобрение отца. Я уверен: он сделал то, что сделал, именно ради одобрения.

— Ваш сын совершил поступок, из-за которого пострадать может невиновный.

Блуждавший по мне взгляд Муссы возвращается к лицу. Я вижу, что он стал жестче. Я даже отчасти понимаю его чувства. Первая реакция на попытку обвинить твоего ребенка — это желание защитить. А ещё отрицание. Но я надеюсь, что этому человека хватит смелости пойти дальше. От самозащиты до принятия истины.

— Вы наверняка слышали от самого Тимура о девушке… Алисе…

Мусса оглядывает меня ещё раз, уже по-новому.

— Простите, Денис, вы не представились. Мне сказали, что со мной хочет поговорить юрист… Адвокат…

— Да, Мусса Мирзатович. Я — адвокат Алисы Колинчук. Но еще я человек, для которого Алиса — самое важное, что есть в этом мире.

Губы отца Тимура кривятся в еле заметной усмешке. Это могло бы разозлить. За подобную на лице его сына я бы не сдержался. А тут… Спокоен. Просто жду.

— Если вы думаете, что я могу как-то повлиять на своего сына, то скажу вам сразу: я вам не соратник.

— Ваш сын очень обидел Алису…

Мусса кивает.

— Он говорил это. А я сказал ему, что свою вину нужно искупить.

Я сглатываю ком в горле и подробный рассказ о том, как и что именно этот долбоеб «искупал».

— Только вы забыли ему рассказать, что прощать Алиса не обязана…

Мы смотрим друг на друга и молчим. Я вижу сомнения во взгляде мужчины, но он принимает решение слушать дальше.

— Как и он не обязан сдаваться. Я так понимаю, в борьбе с вами…

Усмехаюсь.

— Со мной. Только это не была борьба. Я скажу вам правду, на которую вы, надеюсь, не обидитесь. Но благодаря действиям вашего сына я сорвал джек-пот. Алиса — это лучшее, что в принципе может случиться с любым мужчиной. Правда не всем дано понять это сразу. Мне тоже удалось с опозданием.

— Я не очень понимаю, зачем вы рассказываете это всё мне. Если у вас с этой девушкой всё так хорошо, то в чем вы обвиняете моего сына?

Закрываю глаза, вспоминая вчерашний вечер.

Без дополнительной «мотивации» Тимур не признается. Им всем выгодно, чтобы собак спустили на Алису. Они верят в свою безнаказанность. Отец несостоявшегося насильника может её обеспечить.

А отец состоявшегося заказчика обернувшейся кромешным ужасом постановки может спасти Алису, заставив своего сына говорить. Если я не ошибся, конечно.

Я повторяю историю Муссе. Стараюсь сосредоточиться на фактах, не давить на жалость. Но по лицу мужчины легко понять, что содеянное его сыном поражает.

С каждым моим новым словом скепсиса в отце Тимура становится всё меньше. Шока, злости, даже отвращения — больше.

Я заканчиваю, Мусса опускается на кресло.

Его локти упираются в столешницу, а в лоб вжимаются пальцы. Это можно было бы посчитать позой мыслителя, если во взгляде не виднелось бы настоящее отчаянье.

Мне хватает совести его не торопить, пусть сердце и вылетает.

Если бы он был таким же, как Трунин, да даже тот же Колинчук, его сын уже минут через тридцать оказался бы в самолете. И никто никогда его в связи с этим делом больше не нашел. Но я почему-то уверен: Мусса другой. Он сильнее. Он знает, что можно спрятаться от людей и от собственной совести, но от Бога — нет.