Я обожаю папины истории о том, как они с мамой познакомились, как он её добивался, как начали встречаться…

Я всегда слушаю их с открытым ртом. И сейчас тоже затаиваю дыхание…

Папа ныряет в воспоминания, я впитываю каждое его слово. Перед глазами рисуются картинки моих родителей — молодых, красивых, влюбленных. Ещё до страшной болезни, от которой не спасли ни деньги, ни наше огромное желание, ни мольбы.

Когда он заканчивает, я замечаю, что уголки папиных губ опускаются. Он сам, помолодевший во время рассказа, на глазах стареет сильнее. Прокашливается. Достает руку из-под моей. Берется за ушко слегка дрожащими пальцами.

Господи, как ему больно… И я же никак не помогу…

— Я тоже постоянно её вспоминаю. Каждый день…

Признаюсь, смотря в глаза. В моих собираются слезы. Папа улыбается, тянется к щеке и гладит. Стирает единственную слезинку, потому что дальше я запрокидываю голову и высушиваю остальные интенсивными взмахами ладоней.

Нет смысла плакать. Только душу себе травить. Мама сделала больше, чем могла — до последнего была для нас с папой источником света и тепла. Теперь мы должны нести её тепло по жизни.

— Ты каждый день становишься всё больше на неё похожей…

Самый важный в жизни комплимент греет душу, как печка.

Я благодарю папу улыбкой. Мы опять ненадолго замолкаем.

После воспоминания о маме моя скрытность в отношениях кажется абсолютной глупостью. Дышу глубоко, настраиваюсь, хочу быть искренней…

— А что там Денис, кстати? — но папа действует на опережение. И снова как будто стреляет в упор. — Дело твое, малыш. Как оно?

Уточняет, а у меня по телу слабость и вся решительность уходит куда-то в пол.

Кое-как собираюсь, снова натягиваю улыбку и смотрю на папу:

— Всё хорошо. Я… Довольна. Денис — невероятный профессионал… — Хвалю его, а у самой на душе гадко. Не потому что вру, а потому что недоговариваю.

Он ещё и мой любимый мужчина.

Он в первую очередь мой любимый мужчина.

— Да, он если возьмется…

Папа сжимает руку в кулак и слегка потряхивает. Я не сдерживаю неуместную улыбку.

«Пока не дотрахаю — не отпускаю». Я помню.

— На этой неделе заседание. Я поеду…

— Езжай, конечно. Если тебе так спокойней…

На самом деле, мне будет одинаково волнительно. Но я хочу хотя бы послушать, что и кто будет говорить.

— А потом ко мне приезжай… — Я смотрю на папу, он улыбается, подмигивает. — Я тоже тебя кофе могу угостить. К зайцу заеду, вдруг гостинец какой-то для тебя завалялся…

Не сдерживаюсь.

Встаю со своего стула и ныряю в раскрытые объятья.

Обожаю его. Мой самый лучший.

— Можно даже с кем-то… У меня и на две чашки хватит.

Замираю ненадолго. Прислушиваюсь к себе. Страшно… Как с обрыва прыгнуть, хоть и знаешь, что надежно держит трос.

— Конечно, приеду, па… А когда-то и с кем-то… — Закусываю губу и жмурюсь, положив голову на его плечо. Слышу же только не подлежащее расшифровке:

— Эх…

Я не соврал Алисе, работы у меня сегодня действительно много. Я ей в принципе стараюсь не врать. Незачем. От неё тоже подвоха не жду. Во взгляде не ищу лукавства. И это так… Приятно.

Для меня — необычно. Я привык, что отношения — это когда ты на пороховой бочке, а у партнера в руках спичка. Слишком долго сам себе жизнь усложнял не тем человеком.

Между нами с Алисой больше десяти лет разницы. Опыта всякого у меня целое море, у неё — меньше. Но стыдно признаться, что вот сейчас — мой первый опыт реально здоровых отношений, который я хочу максимально продлить.

Она научила меня, что поспешные выводы — зло. С Алисой я их сделал слишком много. И нет дня, чтобы не был благодарен ей за то, что хватило гибкости не встать в позу. Хотя она имела полное право.

Лифт пищит, останавливаясь на первом этаже Бизнес-центра. Я выхожу из фойе на улицу, чтобы перейти через дорогу, открыть дверь в одно из множества заведений и встретиться с коллегой, чей офис — в квартале отсюда.

Мы с Данилой Черновым вместе учились. Потом вместе же работали, правда недолго. Ему повезло больше (хотя он считает, что дело не в везении, а в умениях). В Лексе он трудился под прямым началом Петра Щетинского — нашего преподавателя и просто гения в профессии. Меня Петр тоже взял в свою практику, но не к себе, а в помощь старшему юристу, с которым у нас не срослось.

Я ушел из Лексы, а вот Данила остался.

Правда тоже до поры до времени. Пока настоящая Лекса не перестала существовать вместе со смертью Щетинского. Дальше от фирмы осталась тусклая копия ещё и с душком.

Приличным людям в ней больше не место. Всех хотя бы чего-то стоящих разбросало по другим конторам.