Пока Алиса заново учится жить под охраной, со своими страхами и сомнениями, Тимур откидывается на цветастом диванчике, забрасывает руку на спинку и с улыбкой о чем-то рассуждает, чтобы потом, когда друзья засмеются, потянуть к губам шланг кальяна.

Пацан чилит. У пацана всё хорошо. Убить его готов.

Из уборной за столик возвращается какая-то девица, садится рядом с ним и кладет на мужское бедро руку.

Я — далеко не Алиса. Я с ним даже рядом ссать не встал бы, но смотрю на это и понимаю, что он вел себя так сраных три года. Издевался-издевался-издевался. И продолжал бы, не узнай она правду. Или узнай слишком поздно.

С чем связана его маниакальная настойчивость по отношению к Алисе (при том что он очевидно её не любит), у меня тоже есть теория, но о ней потом, а пока хочу с ним кое-что обсудить.

Никуда не спешу. Можно даже сказать, что наслаждаюсь процессом. Чувствую себя немного хищником на охоте за тупым-тупым, но очень уверенном в себе и собственной удачливости травоядным.

Компания бросает смятые купюры на стол и выходит из заведения, когда на моих часах уже почти полночь.

Алисе пятнадцать минут как нельзя покидать территорию отцовского дома. А эта сука продолжает кутить. Они прощаются на улице и рассаживаются по машинам.

В тачку к Тимуру запрыгивает та же девка, которая наглаживала его колено.

Свидетели мне не нужны, поэтому я продолжаю сохранять спокойствие, мотивируя себя же неизбежностью. Для всех — справедливости. Для Тима — ещё и возмездия.

Они едут в один из спальных районов. Я — за ними. Выйдя из машины, в обнимку движутся к подъезду. По зажегшимся через несколько минут окнам распознаю, на какой этаж поднялись. Ну что ж… Ещё немного подожду. Если надоест — подойду к машине и въебу. Хотя бы ей, раз уж ему пока нельзя. Чуйка подсказывает, что ночевать здесь урод не останется. Развлечется, соберется, спустится…

Ему же нужно играть перед папочкой роль примерного сына. Перед Алисой — раскаявшегося влюбленного. Перед собой — ни в чем не виноватого и не имеющего ни к чему отношения человека.

Только теперь я знаю: он всем врет. Считает себя везунчиком, еще не подозревая, что колесо фортуны почти на стопе. Сейчас напоследок потрахается и я его остановлю.

Тимур открывает дверь подъезда меньше, чем через час. Ну что ж… Быстренько.

Закуривает и выпускает дым в небо. Улыбается, гнида.

Я подозреваю, что даже знаю, о чем он думает. О том, как же охуенно жить.

Да, друг. Охуенно. Было.

Он направляется к машине, я выхожу из своей.

Хлопок двери в темноте привлекает внимание Алисиного бывшего. Он оглядывается, находит меня взглядом.

Сверху на меня попадает свет фонаря, Тимур становится менее расслабленным и вальяжным.

Приближаясь, я отмечаю, что сначала он замедляется, а потом наоборот — пытается ускориться.

Хочет сбежать, как крыса. Не впервые.

Хватаю его за шиворот и толкаю в сторону. Его потрахушки длились достаточно, чтобы я успел заранее определиться, что и как буду делать.

В этом дворике есть шикарная темная арочка. За ней — тупичок. Очень похожий на тот, где мучили мою Алису. При нем, сука, мучили. Из-за него, сука, мучили.

Толкаю в бетон спиной. Шагаю на него и сжимаю горло.

— Привет, друг. Давно не виделись…

Склоняю голову и изучаю лицо с минимального расстояния. В темноте он кажется младше, а ещё испуганным. Супер.

— Какие друзья? Руки убрал…

Тимур пытается хорохориться и отодрать от себя мои пальцы. Я сжимаю немного сильнее. Сложно сдерживаться и не избить до полусмерти, но мне приходится.

— Поговорить с тобой хочу. Ты явно любишь, когда я с тобой разговариваю…

— Пошел нахер.

Тимур делает попытку меня оттолкнуть, но результат получает обратный. Фиксирую его надежней. Приблизившись, вижу, как в темных глазах зарождается паника.

Он — слабак. По физике мы с ним почти как Алиса с тем парнем. Становится немного легче от мысли, что сейчас он чувствует что-то похожее — страх, неизвестность… И неизбежность.

— Ты пойдешь к следователю и всё ему расскажешь.

Первым делом он хочет еще раз послать меня нахер, это видно по взгляду, но потом решает быть хитрее.

— Какому следователю? Бред какой-то… — Падает на дурака. Это ожидаемо, но у меня в ответ падает планка.

Шагаю еще ближе. Подаюсь вперед лицом. Сжимаю свободной рукой щеки и заставляю смотреть на себя.

— Тебе же будет лучше, если сам признаешься. Ты что так, что так сядешь, я прослежу, но сам придешь — хотя бы остатки достоинства сохранишь…

Применять к нему понятие «достоинства» можно исключительно условно, но я оставляю место для «чуда».

— Я не понимаю, о чем речь…

Но чудо не случается.