Страшно. Противно. Гадко. Хочется проснуться.
Я понимаю, родная. Понимаю. Мы проснемся.
— Давай попробуем начать сначала, Алиса. Я знаю, что сложно, но давай попробуем. На утро назначено заседание. Будут определять меру пресечения. Нам важно вытащить тебя под личное обязательство, понимаешь?
Это она понимает. В глазах вспыхивает такой страх, что у меня мурашки по коже бегут.
— Я могу тут остаться? Я не хотела убить… Я защититься хотела… Он меня…
Сука, как сложно.
Сука, как не сдохнуть…
— Ты выйдешь, я тебе обещаю. Только тебе нужно всё мне рассказать. Постарайся, пожалуйста.
Алиса кивает. По её щекам продолжают литься слезы.
Я тянусь за водой. Наливаю в стакан и двигаю к ней.
Она смотрит, но как будто не знает, что с ним делать. У меня во рту сухо, в горле сухо. В жилах сухо. Я её понимаю.
— Выпей воды, пожалуйста. И попробуй не плакать. Мне так легче будет тебе помочь.
Алиса отрывает взгляд от стакана и смотрит мне в лицо.
Долго смотрит. Я в ответ. Вижу, как высыхают слезы. Не знаю только, чего ей это стоит.
Я дико тебя люблю, солнце. Я сам сдохну, но тебя спасу. Только чтобы сделать это, мне надо отключиться. Забыть, что ты — моё всё. Иначе я не вывезу, мы проиграем.
— Вчера вечером я пошла к Маше на День рождения…
Умница моя. Продолжай. Я слушаю.
Выхожу из СИЗО через полтора часа. Всё это время мы с Алисой говорили. Даже не представляю, насколько ей было сложно, потому что мне…
Тошнит сейчас.
Там — специфический запах, это чистая правда. Им пропитывается одежда, волосы, но самое ужасное, что кажется, будто кожа тоже его впитывает.
И если я могу выйти, снять с себя вонючие тряпки, смыть всё гелем, шампунем и полирнуть туалетной водой, то Алиса — нет. Этот запах будет просачиваться через поры, пока я не докажу, что она — жертва.
Колинчук ждет меня у входа.
Я бы даже мог пожалеть его, если бы не злился сейчас так, что и его тоже хочется убить, но нам нужно взаимодействовать ради Алисы.
— Как она? Её не обижают?
С него напрочь слетела спесь и превосходство. Он подходит ко мне сам почти бегом. Смотрит, ожидая ответа. Готов в рот заглядывать, сыпать к ногам золото. Сука, на всё готов, лишь её спасти. И я готов.
Только какого хуя она туда попала? Это же он обещал её защищать.
Мы оба не справились. Мы оба вот это с себя не смоем.
— Она в камере, Арсен. Её обвиняют в покушении на убийство. Как думаете, как она?
Поворачиваю голову к несостоящемуся тестю и задаю вопросы, только вдоволь намолчавшись и выпустив в никуда несколько струй дыма.
Курить не помогает. Тошнота не проходит. Наверное, потому что её причина — страх и картинки, которые в голове рисуются охуеть как четко. Он увидел её, как и я когда-то, случайно в толпе других. Слишком яркая, чтобы не привлечь внимания. Подошел — она отказала.
И нормальный отвалил бы. Но этот…
Череда тупых совпадений, вылившихся в ужасную трагедию.
Ебаная авария. Ебаный таксист. Ебаный я, что предложил ей эту дурацкую паузу. Я мог бы лично съездить и забрать. Этого не случилось бы. А если случилось — то со мной.
— Какое умышленное убийство? Она защищалась. Она себя спасала…
Возмущения Арсена меня вообще не задевают. Как ни странно, в ответ на них я усмехаюсь. Удивляю, да? Ну и похуй.
— Её взяли рядом с парнем, у которого нахуй череп проломлен. Руки — в крови. Она не отрицала, что ударила. Прокурор всегда квалифицирует по максимуму, чтобы было пространство для торга.
Где-то посерединке может и сойдемся. Мелочь, что эта «серединка» разрубает жизнь человека надвое.
— Если надо сесть — я сяду за Алису.
Слова Колинчука повисают в воздухе.
Я замираю взглядом на растущей в дворе СИЗО туе. Прокручиваю в голове и ловлю себя на том, что его отчаянность сейчас не вызывает ни уважения, ни приязни. Только тошноту усиливает.
— За неё нельзя будет сесть, Арсен. За ней надо было следить. Понимаете?
Он кривится и тянется к сердцу.
Защемило, да? Пиздец как тебя жалко, друг.
У меня тоже. Я это обвинение и себе предъявляю, ты не думай…
— Вы знаете Трунина лично?
Колинчук быстро-быстро кивает, я снова усмехаюсь. Подмывает спросить, не через него ли Арсен устраивал обыск в моем офисе, но сдерживаюсь. Уже определенно похуй.
— Это его сын. У него был День рождения. Заприметил Алису. Решил настойчиво познакомиться…
— Он ей сделать что-то успел?
— Бил. Душил. Изнасиловать не успел. Но мы всё равно должны снять побои. Это важно.
Говорю просто, чтобы говорить. Колинчук кивает, как будто принимает задачи и ставит на контроль.