Сама мысль, что я целую своего злейшего врага, отозвалась давлением под ребрами, словно у меня схватило желудок. Но, уже приняв решение, я разомкнула губы, отвечая Винтеру в той же манере.

Он весь напрягся, оцепенел, замер, словно каменное изваяние. Испуганно оторвавшись, я услышала требовательное и категоричное:

— Нет, продолжай.

Теперь он позволял мне себя целовать — по-детски невинно, но в нашем случае невообразимо в своей откровенности. Спустя несколько попыток Винтер ответил, вернувшись в процесс, тем самым придав ему какой-то совершенно иную окраску.

Я даже не поняла, в какой момент задрожала.

Все мои внутренности тряслись от страха и непривычного чувства чего-то запретного. И когда я начала мысленно себя успокаивать, Винтер вновь поменял позу, усадив меня так, что мне пришлось обхватить его бедра расставленными коленями.

Дрожь усилилась так явно, что и он ее, наконец, заметил.

— Тш-ш-ш, — прошептал, успокаивающе погладив по спине. — Не сегодня, Эвер, даю слово.

Не знаю, чем меня должно было это успокоить, но муж, кажется, пытался донести до меня именно успокоение, мягко накрыв рукой поясницу и прижав ближе к себе.

— Продолжай.

Сейчас все выглядело немного иначе.

Теперь я целовала Винтера, буквально оседлав его по его же воле. Дышать становилось тяжелее. В груди давило огнем, ползущим ниже, к животу и пупку. Щеки раскраснелись, губы стали чувствительны, как никогда, отчего любое прикосновение супруга отзывалось чересчур сильно.

Кончик языка, скользнувший по нижней губе, не стал открытием. Решив быть прилежной ученицей сегодняшним вечером, я послушно впустила его, вновь чувствуя вкус сладкого вина и свежести самого Винтера.

Мои пальцы сами потянулись к его лицу, накрывая гладко выбритые щеки.

Стоило коснуться их, как сдержанность Винтера рухнула. Губы сорвались ниже, к подбородку, шее и косточкам ключиц. Он рыскал по моей коже, как оголодавший зверь, словно ждал этого слишком долго, а я думала только о том, как бы не задохнуться, впервые оказавшись в кипящей воде, с которой не удавалось справиться.

— О, Эвер, — шептал, прижимаясь губами к открытой коже. — Я ненавижу эти твои обноски…

— Священный Трой, замолчи…

— Скажи, — потребовал он, и я сразу поняла, чего он так хочет. — Скажи.

— Заклинаю тебя, молчи, Даррен.

Стоило произнести его имя, и мужские пальцы сжались на лопатках, вминая меня в его лицо. Он словно пытался задохнуться с помощью моего тела, касаясь губами там, где их не должно было быть. Сила поцелуев сменялась от бережных до подобных укусам, оставляя краснеющие отметины на коже. Когда супруг зубами стянул рукав платья с плеча, я только застонала от безысходности того, что не могу, — и получалось, что не хочу — его останавливать.

Расценив стон по-своему, Винтер, продолжая сжимать меня в объятиях, ловко управлялся ртом, стянув ворот так, что правая грудь практически обнажилась — ткань удержалась только за ставший твердым сосок.

Он замер.

Пронзившая холодом пауза заставила меня дернуться в попытке сбежать немедленно. Но куда мне против одного из самых сильных магов и воинов земель Ревенли…

Винтер пресек попытку побега, но не спешил продолжать, а неожиданно потянулся к моей груди, накрывая пальцами белую кожу мягкого полушария. Он мучил меня своей медлительностью, растянув одно движение на, казалось бы, сотни чудовищно долгих секунд, прежде чем ткань сорвалась, обнажая твердую вершинку розового соска.

Винтер зарычал.

Утробно, как зверь. И от этого звука на моем позвоночнике выступила холодная плеть пота.

Он вобрал его в рот с такой жаждой и жадностью, что я едва не вскрикнула от неожиданности. Но противоречащие порыву трогательные и осторожные касания окончательно выбили из колеи, заставляя ком внизу живота пылать.

Поджав ноги в попытке снять напряжение, добилась только еще более крепкой и жадной хватки, а ударивший по вершинке кончик языка и вовсе лишил сил.

— Даррен… я… м-м-м…

Обратившись лицом к потолку, закрыла глаза, не сумев сдержать стона.

Но уже вовсе не от безысходности. А от мучительной безвыходности.

Зная о близости между супругами лишь в теории, я совершенно не понимала, что и как он делает, и уж тем более — почему мое тело так явно и откровенно отвечало. Ведь он спокойно мог обойтись без этого, и, как многие другие, прийти ночью, приподнять сорочку и в кромешной темноте сделать свое быстрое и грязное дело.