— Чёрт возьми… — сквозь зубы вырвалось у меня.

Эта задница, мельтешившая передо мной уже сотый раз, сводила с ума. Сколько раз в своём кабинете, я дрочил, представляя, как вгоняю свой член в эту мокрую дырочку?

От одной мысли меня начинало тошнить — от этой животной, пошлой жажды.

В ней всё было... неуместно.

Слишком живая. Слишком яркая для этого холодного, отточенного мира цифр и решений.

И слишком соблазнительная, чтобы на неё не смотреть.

Я не мог себе этого позволить.

Потому что она — табу.

Её улыбка — тёплая, настоящая — вспыхнула, когда она заметила меня, и на секунду я почувствовал, как привычный порядок внутри дрогнул.

Так бывает, когда из зеркально чистого механизма вылетает искра.

Но я научился сдерживать себя. Давно.

Может, потому что в моей жизни нет места хаосу чувств.

Может, потому что у меня есть обязательства.

И потому что семья требует, чтобы рядом со мной была женщина определённого круга.

Никаких секретарей. Никаких “романов в офисе”.

Только союз, выгодный и уважаемый.

Чувства — привилегия тех, кто может позволить себе быть свободным. Я не из таких. Всё, что у меня есть, — под контролем. Даже случайные женщины. Они знают правила: без ожиданий, без чувств, без последствий. С Косыгиной такое явно не прокатит.

Заявление на увольнение я всё же написала. Аккуратно, сдержанно, без лишних эмоций — как и положено в таких случаях. Чёрные строчки на белом листе бумаги выглядели пугающе решительно. “Прошу уволить меня по собственному желанию…” — сухо, формально, будто речь шла не обо мне, а о каком-то случайном человеке.

Я перечитывала эту строчку много раз, каждый раз будто надеясь, что слова поменяют свой смысл. Что они вдруг станут не такими окончательными, не такими безвозвратными. Но нет.

Лист уже третий день лежал в нижнем ящике моего стола, сложенный вдвое, с аккуратным сгибом. Каждый раз, когда я тянулась за ним, чтобы отнести в кабинет Романа Дмитриевича, внутри что-то сжималось так сильно, будто дыхание прерывалось на полпути.

Я ведь понимала, что подать заявление — значит признать: всё. Больше никаких поводов находиться рядом с ним. Больше никаких утренних встреч у кофемашины, коротких взглядов на совещаниях, шагов за спиной, от которых моё сердце всегда билось чуть быстрее.

Уйти — значило вырвать его из своей жизни, как занозу, что сидела глубоко под кожей. Больно, с кровью. Но — насовсем.

Я сто раз повторяла себе, что так будет лучше. Честнее. Спокойнее. Но всё во мне сопротивлялось.

Он не любил меня. Не замечал. Не хотел.

Он был прямолинеен, почти жесток в своём отказе.

Но даже после его холодных слов, после того, как он отбросил меня, как неуместную идею — я всё ещё приходила на работу пораньше, делала его кофе, сортировала бумаги, расставляла его папки на столе, и — да, поливала тот самый фикус.

Я вбивала данные в таблицу, механически нажимая на клавиши, когда в правом верхнем углу экрана вспыхнуло уведомление о новом письме. Я открыла почту — ничего необычного. Но отправитель выбивался из общего фона.

"Агентство частных расследований 'Скиф'. Срочно. Вопрос личного характера."

Брови сами собой поднялись.

Что? Какое ещё агентство?

Я прочитала сообщение ещё раз.

Уважаемая Ольга Павловна,

Просим вас связаться с нами и обозначить удобное для вас время для личной встречи. Речь идёт о вашей семье.

Под письмом — подпись, телефон, адрес, всё официально.

Я напряглась. Сердце будто встрепенулось.

— Косыгина.

Голос за спиной, резкий, как щелчок. Я вздрогнула, мгновенно закрыв почту.

Роман Дмитриевич стоял прямо за мной, как всегда безупречный: графитовый костюм сидел на нём как влитой, на запястье — дорогие часы, взгляд холодный, сосредоточенный.

— У меня для вас поручение, — сказал он, сухо, без намёка на личное. Но в голосе, как всегда, была эта едва уловимая хрипотца, будто в нём пряталась какая-то… опасность.

Я поднялась.

— Конечно, Роман Дмитриевич.

Он развернулся, не дожидаясь ответа — как и всегда, уверенный, что за ним пойдут. Я пошла. Кабинет захлопнулся за моей спиной.

Босс подошёл к окну, на секунду повернувшись боком — так, что луч света скользнул по его щеке и скуле. Карие глаза смотрели куда-то вдаль, но его голос всё равно был направлен ко мне: