Я замолчала. Говорить дальше было бессмысленно — но внутри всё кипело.

И это разъедало меня изнутри.

— Конечно, — кивнула я спокойно. — Я выберу то, чтобы идеально подошло.

— Умница, — коротко бросил он и пошёл к двери.

Я влюблена в него уже два года.

Смешно. Глупо. Почти стыдно.

Два года — и каждый день я видела его первой. До всех. Принесённый кофе, свежий отчёт, идеально забронированный самолёт. Я знала, что он слушает только одним ухом, когда смотрит в окно, и что его раздражают звонки без предварительной СМС. Я знала всё. Кроме одного.

Знал ли он хоть что-то обо мне?

Роман Дмитриевич был ледяной. Безупречно собранный. Стратег, для которого чувства — лишний шум в системе. А я? Я была частью структуры. Винтик, незаметный. Секретарь, идеально вписанный в его расписание. Я никогда не подводила. Ни разу. Даже тогда, когда сердце хотело выскочить наружу, когда он подходил слишком близко или случайно касался моей руки, протягивая документы.

И всё это время я думала, что справляюсь.

Что мне достаточно быть рядом. Участвовать в его жизни хотя бы так — на периферии. Вести дела. Слышать голос. Быть тенью. Его тенью.

Но иногда я ловила себя на мысли:

А сколько ещё так?

Сколько ещё ночей я буду засыпать с болью под рёбрами, зная, что он не замечает?

И что, возможно, никогда не заметит.

На кухне пахло клубникой, кофе и чем-то терпко-травяным — скорее всего, Камилла снова заварила свой «чай для внутреннего баланса», который на вкус был как согретая кора дерева, но она клялась, что именно он помогает ей переживать клиентов без нервных срывов.

Я сидела за деревянным столом с лёгкими царапинами на поверхности и обхватила ладонями стакан со смузи. Банан, шпинат, финики и немного арахисовой пасты. Слишком густой, чуть сладкий, но почему-то любимый — как утренний ритуал, без которого день начинал разваливаться.

— …и если я скажу заказчице, что её ткань — это визуальное преступление против моды, меня, конечно, уволят, — Камилла махала ножницами, как дирижёр. — Но я же не могу всерьёз сшить это. Она хочет стразы. На фланелевой рубашке.

— Ты это уже рассказывала, Ками, — хмыкнул Ёся из-за своего мольберта, загораживающего полгостиной. — Я бы нарисовал её портрет. В слезах и боли.

Ками и Ёся — мои соседи. Почти семья.

Мы сняли эту трёхкомнатную квартиру вместе больше года назад, когда резко подорожала аренда, а у всех троих одновременно закончился срок договоров. Нас познакомила общая подруга. Камилла только начала работать дизайнером одежды на фрилансе, Ёся продавал свои картины через онлайн-платформу, а я… я была единственной, у кого была стабильная работа и график.

Ками выглядела как героиня модного лукбука — вечно в какой-нибудь блузе из сетки, с неоновыми тенями, грубыми ботинками и идеально уложенным хаосом из медных кудрей. Её стиль был дерзким и вдохновляющим, как и она сама — дизайнер одежды, со страстью к авангарду и страстью к провокациям.

Ёся был противоположностью — растрёпанный, вечно в краске, с вьющимися волосами до плеч и глазами, как у потерянного ангела. Он рисовал абстрактные картины, продавал их через онлайн-галереи и называл нас своими музами. В шутку, но я подозревала, что частичка правды в этом была.

Я – секретарь. Они – творцы. Я с блокнотом и планером, они — с красками и тканями. Странное сочетание. И при этом – идеальное. У каждого была своя спальня и собственный санузел, но кухня и гостиная — общие. Мы разделяли расходы и пространство, но не вмешивались в личное. Почти никогда.

— Хочешь попробовать? — я подтолкнула свой стакан к Камилле.

— Ты хочешь моей смерти? — она закатила глаза. — Прямо на ковре? Ёсь, нарисуешь?

— Уже рисую, — отозвался он.

Я улыбнулась. Не потому что было очень смешно — просто потому что не могла иначе. В этом доме, несмотря на хаос, скандальные принты, запах растворителя и фразы вроде «я не спала двое суток, но это гениально», мне было... спокойно.

— Ками, ты опять оставила булавки в диване, — я осторожно вытянула одну из подушки и положила рядом с её журналом выкроек. — Мне задница чуть не стала жертвой высокой моды.

— Ты не понимаешь, это концепция, — Камилла уселась на кухонный стол, закинув ногу на ногу, и отпила, всё-таки, мой смузи, смешно кривляясь. — Дом должен чувствовать творца. Пусть даже через боль.

— Тогда пусть дом чувствует Ёсину живопись, — я усмехнулась, — она хотя бы не колется.

— А ты просто боишься стать музой. Мода требует жертв, Оль.