А рядом, на другом конце стола, Демковский снова громко смеялся, рассказывая какую-то очередную байку, и все заулыбались. Но я заметила: смех смехом, а его взгляд скользнул по Алисии. Сначала будто случайно, потом чуть дольше, чем положено. Он как будто изучал её, примерял в уме какой-то собственный сценарий.

Алисия, поймав этот взгляд, слегка улыбнулась. Юношески открыто, без задней мысли — или, наоборот, слишком осознанно? Трудно было понять. В её глазах блеснуло что-то лёгкое, игривое.

Демковский прищурился, наклонился к бокалу и прикрыл улыбку тенью руки, но в его манере было что-то такое, что заставляло насторожиться.

Марина в этот момент о чём-то болтала с матерью Марка, Настя снова демонстративно держала руку на Роме, а вся остальная компания увлечённо обсуждала предстоящий футбольный матч.

Пока все были заняты разговорами я ускользнула в уборную. Подняла глаза на своё отражение в зеркале: красные глаза, подводка поплыла, губы дрожат. Брызнула ещё раз ледяной водой, будто это могло смыть всё то, что разъедало меня изнутри. Но в горле стоял ком, и он не уходил.

Я забыла закрыть дверь. И именно в тот момент, когда я сжала края раковины, пытаясь собрать себя по кусочкам, дверь тихо приоткрылась.

— Оля…

Я вздрогнула. В проёме стоял Вершинин.

— Ты плакала, — его голос стал низким, почти хриплым.

Я резко отвернулась, пытаясь сделать вид, что просто поправляю макияж.

— Не выдумывай. У меня всё в порядке.

Он зашёл внутрь и закрыл за собой дверь. Комната сразу стала тесной, воздух густым. Я чувствовала, как меня начинает трясти — от злости, от боли, от того, что стоило ему приблизиться, как тело предательски отзывалось.

Я стояла у раковины, капли воды медленно стекали с лица, смешиваясь с дрожью внутри.

— Вы хорошо смотритесь, — выдавила я с хрипотцой, пытаясь проглотить ком в горле, но голос все равно предательски дрогнул.

Он сделал шаг ко мне, взгляд тяжелый, усталый, будто сам себе не принадлежит.

— Я не хотел приходить с ней, — его голос звучал глухо. — Но…

Я перебила, не в силах слушать:

— Но всё-таки пришёл.

Он задержал дыхание, и в тишине маленькой уборной я слышала только собственное сердце.

— Оль, я понимаю, что ты злишься, — сказал он, прижимая ладонь к дверному косяку, словно искал опору. — Но моя мать больна… и её последнее желание — чтобы я женился на Любимовой.

Слово «последнее» вонзилось в меня иглой. Я не могла спорить, не могла злиться — только сжала пальцы в кулаки, чтобы не задрожать.

— Так чего же ты ждёшь? — выдохнула я горько. — Женись.

Глаза наполнились слезами. Щёки обжигало, и это было даже не от стыда — от боли.

Он подошёл ближе. Так близко, что между нами не осталось воздуха. Его пальцы коснулись моего лица — тёплые, осторожные, нежные. Он вытер слёзы, которые я уже не могла сдержать.

— А люблю я тебя, — произнёс он тихо, будто клятву.

Сердце сжалось так сильно, что я едва удержалась на ногах. Я не верила словам, я боялась им верить, но когда он наклонился — я уже не смогла сопротивляться. Его губы коснулись моих. Сначала мягко, почти несмело, но боль и тоска в нас двоих слились в одно, и нежность перерастала в жадную, отчаянную страсть.

Слёзы текли по моим щекам, но я не отталкивала его. Наоборот, тянулась к нему, потому что знала: как бы это ни закончилось — без него я просто не смогу.

— Я что-нибудь придумаю, — прошептал он, заканчивая поцелуй. — Оля, я не хочу этой свадьбы. Ни одной её минуты.

Его слова ударили в меня током. Я заморгала сквозь слёзы, вцепилась в его свитер, чтобы не рухнуть прямо на кафель.

— Но твоя мать… — голос дрожал, каждое слово давалось с трудом. — Она ни за что этого не допустит.

— Чёрт с этим, — рыкнул он вдруг низко, зло, как мужчина, загнанный в угол. Его рука крепче обхватила мою талию, вторая прижала к себе так, что мне показалось — он никогда не отпустит. — Я не могу, понимаешь? Не могу связать свою жизнь с той, которую не люблю.

Я замерла. В его глазах — столько боли и ярости, и в то же время нежности, что я потерялась между страхом и счастьем.

— Я попробую этому помешать, — сказал он, чуть отстраняясь, но пальцы его всё ещё сжимали мою руку. — Я сделаю всё, чтобы мать поняла. Чтобы она смирилась. Но… дай мне время.

Я смотрела на него, и сердце рвалось пополам: одна половина верила каждому слову, жадно хватала эту надежду, а вторая тихо шептала: «Ты знаешь, чем всё закончится».

— А если она не смирится? — прошептала я, опуская глаза. — Если ты не успеешь?..

Он снова поднял мой подбородок пальцами, заставив посмотреть на него. Его взгляд был тёмным, решительным, почти жестоким.

— Тогда я всё равно найду выход. Клянусь тебе, Оля. Я не отдам тебя никому.

Его слова прозвучали так, будто он готов был разрушить весь мир ради этого. И мне страшно, и сладко было одновременно.