— Рома? — она чуть приподнимает брови, и я понимаю: она не собирается оправдываться. Ни слова про то, что тут делает этот патлатый. Ни малейшей тени вины. Она просто рада меня видеть.

Но мой взгляд скользит ниже.

Короткие шорты, едва прикрывающие верх бёдер. Белый топ, который больше похож на обрезанную майку, и тонкая полоска обнажённой кожи между ним и шортами.

Я уже собираюсь ответить, но тут из-за угла, из другой комнаты, выбегает девушка — с тёмными волосами, в широком халате, с кисточкой в руке и какими-то яркими пятнами краски на щеках.

— О! — она обрадовано хлопает в ладоши. — Ты, наверное, Рома?

— Ками, — Оля делает жест в сторону новой участницы этой сюрреалистической картины. — Моя соседка.

— Ну, — Ками лучится улыбкой, — раз уж ты тут, проходи, у нас как раз с Ёсей творческий процесс…

Я перевожу взгляд с Ками на Олю, потом на патлатого, и понимаю, что если я сейчас не вдохну поглубже, то этот «творческий процесс» закончится убийством, а не живописью.

Минут через двадцать я уже сижу за кухонным столом, держа в руках кружку с чаем, и слушаю, как Ками вдохновлённо рассказывает о «новой технике наложения красочного слоя».

Ёся кивает, жестикулирует и явно гордится тем, что его кисть сегодня «поймала настроение заката».

Я украдкой поглядываю на Олю. Она смеётся, иногда кидает в мою сторону короткие взгляды. А я всё ещё чувствую остаток раздражения, хотя, похоже, этот патлатый и есть парень Ками.

— Ром, — Оля тихо трогает меня за локоть, и я поворачиваю к ней голову. — Пойдём.

Её интонация — спокойная, но в ней есть то, от чего у меня сердце бьётся чуть быстрее. Она встаёт и, не глядя на остальных, проходит мимо в коридор. Я, как заворожённый, следую за ней.

Мы сворачиваем налево, в её комнату. Она закрывает за нами дверь, опирается на неё спиной и смотрит прямо в глаза.

— Так лучше? — она чуть склоняет голову, и прядь волос падает на лицо.

Я делаю шаг к ней, не отводя взгляда.

— Намного.

Внутри всё ещё бурлит смесь ревности, желания и странного облегчения. Руки сами легли на её талию, пальцы сжали тонкую ткань шортиков, и я почувствовал, как она едва заметно подалась ко мне.

Но вместо того, чтобы просто утонуть в этом движении, я мгновенно ощутил злость.

— Ты вот так перед ним ходишь? — слова сорвались почти рычанием.

Мой взгляд скользнул вниз — короткий топик едва прикрывал её, подчёркивая округлость и мягкость груди. Я буквально чувствовал, как пальцы чешутся прикоснуться, но злость мешала.

Оля моргнула, чуть приподняв подбородок — дерзко, как она умеет.

— С чего ты решаешь, как мне ходить у себя дома?

— Я решаю, потому что не могу, блядь, смотреть, как это видит кто-то другой, — выдохнул я, не сдержавшись, и шагнул ещё ближе.

Она не отступила. Наоборот — медленно провела рукой по моей груди, взгляд её скользил по моему лицу, будто проверяя, насколько сильно меня задело.

—Ты ревнуешь? — её голос стал тише.

— Не знаю. — обхватил её лицо ладонями, заставив смотреть прямо в глаза. — Но, чёрт возьми, я всё равно сойду с ума, если ещё раз увижу тебя в таком виде рядом с другим.

Она улыбнулась едва заметно, и в этой улыбке было что-то тёплое, но вместе с тем вызывающее.

— Может, я просто хотела проверить, насколько тебе это важно.

— Проверила, — процедил я и накрыл её губы поцелуем.

Сначала осторожно, но слишком быстро осторожность смыло — я вжал её в дверь, чувствуя, как она отвечает, как пальцы вцепляются мне в волосы, как её дыхание рвётся на части.

Мир снаружи исчез — остались только её губы, её запах, тепло её кожи под моими ладонями.

Каждое её движение только сильнее распаляло, и злость плавилась, превращаясь в жгучее желание.

Она оторвалась на секунду, чтобы вдохнуть, и прошептала:

— Рома…

— Что? — выдохнул я, скользя ладонями вверх по её спине.

— Здесь тонкие стены.

Я прижал её к себе, чувствуя, как бешено колотится сердце — моё и её. Ревность, которая ещё недавно жгла меня изнутри, теперь выливалась в жадность: я хотел её всю, целиком, так, чтобы ни у кого и мысли не возникло, что она может принадлежать кому-то ещё.

— Плевать.

Я уткнулась в ноутбук, глядя на мигающий курсор, который, казалось, насмехался надо мной.

Третий абзац статьи упирался в тупик, как в бетонную стену. Слова разбегались, предложения становились деревянными, а я уже в четвёртый раз переставляла их местами, как шахматные фигуры, которые всё равно ведут к проигрышу.