Он уже собирался зайти в кабинет, но замер. Обернулся через плечо, не глядя в глаза — как будто говорить что-то личное, глядя прямо, было запрещено.

— И да. Закажи букет. На завтра. Для Анастасии Любимовой. Что-нибудь дорогое.

Имя пронзило меня, как тонкая игла. Любимова. Конечно.

Очередная «Анастасия». Очередная женщина, ради которой он заказывает подарки.

Я улыбнулась. Улыбка получилась фальшивой, несомненно.

— Что-нибудь в бело-розовой гамме? Или предпочитаете классику?

— На твоё усмотрение. Я заберу.

И скрылся в кабинете.

Я вернулась за свой стол, сделала вид, что печатаю письмо. На деле я просто…успокаивала себя не зарыдать.

Удар за ударом, одно и то же. Снова и снова. И я всё терпела. Подбирала ему браслеты, резервировала дорогие номера, придумывала извинения для девушек, которых он больше не хотел видеть. Слишком навязчивые, слишком влюблённые, слишком говорливые. Я знала, как он отсекает, каким становится, когда хочет дистанции. Потому что я сама каждый день чувствовала её — ровную, ледяную, отточенную.

Мне надоело.

Надоело смотреть на него из-под ресниц, ловить его редкие, равнодушные взгляды, задыхаться от запаха его парфюма и молча подбирать подарки для женщин, которых он забудет через неделю.

Надоело быть фоном в его жизни, тенью у порога, молчаливым приложением к кофе и графику встреч.

Я хотела его. И если уж сгорать — то хотя бы красиво. В полный голос. С открытым лицом.

Я решила: сегодня вечером всё изменится. Дождалась, пока почти все уйдут. Проверила, что в коридоре — тишина. Свет в его кабинете ещё горел.

Он был там.

Выдохнула. Расправила плечи.

Он стоял у окна, спиной ко мне. На нём была чёрная рубашка с закатанными до локтя рукавами, подчёркивающая силу и резкость его рук. Ткань обтягивала плечи, гладко ложилась по спине, подчеркивала каждую линию тела. Кожа — смуглая, тёплая, как бронза в свете ламп.

Он повернулся, когда услышал щелчок двери. Медленно, спокойно. В его взгляде не было ни удивления, ни раздражения.

— Что-то срочное, Ольга? — ровно, сдержанно, как всегда.

Я сделала шаг вперёд. Не сутулясь, не прячась, не пряча глаза.

Мои каблуки гулко стучали по паркету, будто подчёркивая каждый шаг. Я подошла к его столу, остановилась. Он всё ещё смотрел на меня. Прямо. Жёстко.

И мне больше не было страшно.

— Да, — сказала я спокойно. — Для меня — очень.

Он слегка приподнял бровь.

— Слушаю.

Я вскинула подбородок. Я была не просто секретарём. Я была женщиной, у которой внутри горел пожар.

— Мне нужно сказать вам кое-что, Роман Дмитриевич.

— Так говори, — в его взгляде на секунду показалась тень интереса.

Я выдержала паузу. Глубокий вдох. Без дрожи. Почти.

— Я хотела бы... — начала тихо. — С вами куда-нибудь сходить. Не по работе. Не по делу. Просто... вместе.

Он не сразу понял. Или сделал вид.

На долю секунды в его лице что-то изменилось. Чуть прищурился, как будто разбирал непонятную формулу.

Затем на его губах мелькнуло то ли удивление, то ли усталость.

— Косыгина… — выдохнул медленно, с нажимом. — Ты переработала?

Я застыла.

Он продолжил, почти лениво:

— Мы и так видимся каждый день. Я, конечно, понимаю — корпоративная привязанность, все дела… но, может, тебе стоит взять отпуск? Или выходной хотя бы.

Всё внутри сжалось.

Вот и всё.

— Выходной? — повторяю я ошеломленная накатившему к щекам стыду. — Я … я не хочу брать выходной.

— Послушай, — он подходит ближе ко мне и в нос ударяет его дорогой парфюм. — Это было... неуместно, — продолжил он, уже тише. — То, что ты сказала.

— Неуместно? — Я посмотрела ему в глаза. Прямо, с вызовом.

— Да. Потому что ты — секретарь, — бросил он холодно. — А не женщина, с которой я бы стал спать.

— Что? — у меня в ушах зазвенело.

— Я ценю твою преданность, — продолжил он, в голосе снова сталь. — Твое трудолюбие. Вот только не перепутай работу с личным. Не строй себе иллюзий.

Я застыла. Горло сжалось.

Он… правда так думает?

Сердце…

Просто треснуло.

Глухо, как лёд весной. Без крика, без осколков. Но с хрустом, от которого дыхание перехватило.

Я почувствовала, как щеки налились жаром, а внутри всё стало тошнотворно пусто.

— Простите, — выдавила я, не узнавая собственного голоса. Он звучал глухо, будто откуда-то из глубины, где спряталась я настоящая. — Простите, что поставила вас в неудобное положение.

Он не ответил.

Не пытался остановить.

Не подошёл.