Роман вышел. Глаза — стальные, тёмные, пылающие сдержанной злостью. Его взгляд сразу упал на меня — без смягчений, без защиты, как лезвие ножа. Я обернулась, застыв на месте.

— Ты действительно хочешь уйти? — голос низкий, глухой, опасно тихий.

Я молчала. Он, тем временем, подошёл ближе, и между нами осталась всего пара шагов. Люди в офисе замерли, делая вид, что работают, но атмосфера изменилась — даже воздух казался плотнее.

— Хорошо, — сказал наконец, почти сквозь зубы. — Я подпишу твоё заявление.

Мир качнулся.

Я чувствовала, как что-то в груди осыпается пеплом. Словно внутри меня выдрали корень, на котором держалась последняя вера — в то, что можно быть нужной. Что меня можно заметить не только как секретаря, не только в списке задач на день, а как женщину, живую, чувствующую, уязвимую.

Я не могла остаться. Но и уйти...тоже не могла.

— Где оно? — резко спросил он.

Я не сразу поняла.

— Что?

— Заявление. Где оно?

Я потянулась к нижнему ящику. Рукам было холодно, но сердце било куда-то в горло. Бумага слегка замялась от моего волнения. Я достала её и, не глядя ему в глаза, протянула.

Он взял лист. Не сел. Не ушёл в кабинет. Просто стоял и читал. Как будто не знал, что там будет написано.

Потом подписал. Одним движением. Резким, как будто отсекал что-то.

Стук ручки о стол звучал, как удар.

— Вот и всё, — сказал он тихо. Без выражения. Без злобы. Без сожаления. Так, будто ставил точку.

Я кивнула, с трудом сглотнув.

— Спасибо.

Роман задержался на полсекунды. Его взгляд прошёлся по моему лицу, словно хотел что-то сказать. Что — он сам не знал. Затем развернулся и вернулся в кабинет, захлопнув дверь чуть громче обычного.

Я шла по улице в сторону дома, держа в руках ту самую папку с заявлением, которое он всё-таки подписал. В груди было тихо. Не больно — ещё нет. Просто пусто, будто выключили свет и забыли снова щёлкнуть выключателем.

Иногда, когда мне становилось особенно тоскливо, я мысленно возвращалась в маленький деревенский домик с обшарпанными ставнями, пахнущий свежим хлебом, ромашками и чем-то тёплым — как объятия. Там я выросла. Там меня воспитала баба Люда. Не бабушка по крови, нет. Просто женщина, которая когда-то приютила крошечную девочку из детского дома и не отдала обратно. И никто не стал её за это осуждать. Наоборот — посочувствовали.

Мои родители… я ничего о них не знала. Ни имен, ни фотографий, ни причин. И фамилия Косыгина — тоже не по наследству. Мне её дали в доме малютки. С ней я и выросла.

Баба Люда была доброй, крепкой и тихой. Она научила меня печь хлеб, вышивать, любить книги и никогда не ныть. Мы жили бедно, но я никогда не чувствовала себя ущербной.

Когда она умерла, я уже училась в университете. Осталась совсем одна, в чужом городе, без денег, без связей. Но я держалась. Потому что знала, что слабость — роскошь, которую я не могу себе позволить.

На первом курсе института я познакомилась с Мариной Левицкой. Мы подружились быстро. Смеялись над преподавателями, таскались по кафешкам с одним на двоих латте, помогали друг другу с курсовыми. Марина была из более обеспеченной семьи, но никогда не кичилась этим. Она умела быть рядом — искренне.

Потом нас взяли стажироваться в одну и ту же компанию. Мы работали, как проклятые. Знали, что если хотим чего-то, надо брать, а не ждать. Именно на одной из таких стажировок я впервые мельком увидела Романа Вершинина. Тогда он только начал входить в холдинг, и я даже не представляла, что однажды стану его тенью — его голосом в приемной, его кофе, его расписанием, его безмолвной надеждой.

С тех пор прошло почти три года. Сейчас Марина Левицкая — жена Марка Морено, и они недавно сыграли свадьбу и отправились на Мальдивы. Так её сейчас не хватает. Не пишу ей подробности своей жизни, чтобы не отвлекать от медового месяца.

Квартира встретила меня привычным полумраком и запахом кофе — вероятно, Ёся снова варил что-то на своей турке из барахолки, утверждая, что так делают «в лучших кварталах Флоренции».

Сегодняшний день тянул изнутри, как серая вата — липкая, вязкая, душная. Хотелось одного: хоть на миг отключить голову.

Камила вышла из комнаты как раз в этот момент — в спортивных штанах, майке с пучком на голове и маской на лице.

— У тебя вид как у побитого щенка, — сказала она, садясь на подлокотник дивана.

— Уволилась, — выдохнула я.

— Серьёзно? — она сдернула маску. — Прямо вот совсем?

— Почти. Ещё неделя осталась. И знаешь… — я уселась на пол, подтянув колени к груди. — Я не хочу провести эту неделю как дохлый омар в раковине.