— Прошу вас подождать в холле, — он вежливо поклонился и ушёл, оставив меня среди мраморных полов и зеркальных стен.

Сердце билось так громко, что я боялась — его слышно на весь дом. Я бродила глазами по залу, пока вдруг не почувствовала чьё-то присутствие.

К моим ногам уселся огромный, красивый пёс с блестящей чёрной шерстью и умными глазами. Он склонил голову, словно изучал меня, потом вдруг радостно завилял хвостом.

— Привет… — я присела и протянула руку. Пёс доверчиво ткнулся в ладонь мокрым носом, позволил погладить себя за ушами. Его игривость растопила моё напряжение, и я впервые за всё время улыбнулась.

Но в следующий момент он сорвался с места и побежал по коридору, увлекая за собой.

— Эй! Куда же ты? — я почти шептала, но ноги сами пошли следом.

Он вёл меня через дом, потом выскочил на задний двор. Я оказалась в саду. Воздух был свежим, пахло цветами и соснами. В глубине сада стояла веранда, утопающая в зелени. Дверь оказалась приоткрытой.

И тогда я услышала голоса.

Я замерла. Один голос я узнала сразу — строгий, властный, с лёгкой усталостью. Голос матери Ромы.

— Его даже моя болезнь не останавливает… — её слова упали, как камень.

У меня внутри всё оборвалось. Затем ей ответил другой голос. Мужской. Холодный. Спокойный. Голос его отца.

— А на что ты рассчитывала? Ты ни с того ни с сего придумала, будто больна. Конечно, это сомнительно. Не надо было ему врать.

Я замерла. Уши горели, сердце колотилось. Не может быть…

— Ты должен отобрать у него все права в бизнесе, — резко сказала она.

— У него есть свой бизнес. С его друзьями. Боюсь, мы его уже потеряли, — ответил он почти равнодушно.

— Я этого так не оставлю! — голос матери дрогнул, но в нём всё равно звенела холодная решимость. — Она ещё попляшет.

"Она…" Я даже не сомневалась, что речь шла обо мне.

Меня пронзило ледяной иглой. Сначала было ощущение, будто я стою на чужом спектакле, не понимая сценария. Но потом меня накрыло всё сразу: ужас, отвращение, боль.

Его мать… солгала о болезни? И всё это ради того, чтобы управлять сыном? Чтобы разрушить его жизнь?

Я развернулась и побежала. Сквозь сад, мимо дома, почти не разбирая дороги. Пёс выскочил вслед, но я не обернулась. Дверь хлопнула за моей спиной, и я вылетела на улицу, вдыхающая морозный воздух, будто после долгого удушья.

Мне стало жутко и гадко. Всё, что я только что услышала, не укладывалось в голове. Перед глазами вставали слова Ромы, его мучительные признания о том, что мать больна, что её желание для него свято.

Сказать ли ему? Или промолчать? Если он узнает, что мать обманула его… это будет конец их отношений. Но если я сохраню молчание — я стану соучастницей этой грязной игры.

Каждый раз, когда я закрывала глаза, я видела лицо Ромы. Те минуты в ванной, когда он целовал меня и говорил: «Я люблю тебя». Его глаза, тёмные, глубокие, такие честные — они горели только для меня. И я верила. Верила, как никогда.

Но рядом с этой верой жила и вина.

Я боялась, что однажды всё это рухнет.

Что его мать найдёт способ разрушить нас. Она уже пыталась. Она готова была солгать даже о собственной болезни.

Я смотрела на своё отражение в зеркале и спрашивала себя:

А если бы это была моя мать? Смогла бы я вынести, что кто-то называет её лгуньей? Смогла бы простить?

Ответов не было.

В груди жил холод и тревога.

Я не хотела становиться той, кто разрушит его мир.

Но и жить с этим было невозможно.

Поэтому, когда Харченко сказала, что встреча с Разумовским назначена на завтра, я восприняла это как шанс отвлечься, переложить боль на другое русло, а менно - на своё прошлое.

То, что было дальше сказано детективом, повергло меня в шок.

Я сидела напротив него и пыталась держать лицо.

Блокнот лежал на коленях, ручка в пальцах, но слова на бумагу не ложились. Внутри всё дрожало — от страха, от боли, от того знания, которое перевернуло мою жизнь несколько дней назад.

Сергей Владимирович Разумовский. Мой отец.

Эти два слова жгли сознание, будто каленым железом. Я слышала их голосом детектива, который сообщил мне правду, на которую я не была готова. Тогда я даже рассмеялась — нервно, глупо, — сказав, что он ошибся. Но документы, фотографии, даты… всё совпало.

И теперь я сидела здесь, напротив него, и смотрела в глаза мужчине, которого прежде видела лишь мельком на фото в рамке у Харченко. Мужчину лет пятидесяти с тёплой улыбкой и добрыми глазами.

Я чувствовала, как по спине медленно полз холод. Казалось, что я вот-вот потеряю сознание.