— Оля, она… больна. Ты понимаешь? Иногда она делает вещи… — он искал слова, явно не находя нужных. — Она не всегда понимает, что творит.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри всё скручивается в узел. Он оправдывал её. Ту, кто с холодной усмешкой ткнула меня в моё прошлое, в мои шрамы. Ту, кто показал мне его рядом с другой женщиной и унизила меня до основания.

— Ты защищаешь её, — мой голос дрогнул, и я почувствовала, как по щекам катятся предательские слёзы.

Он обернулся. В его взгляде уже не было прежнего жара — только усталость и непонятная вина.

— Это моя мать. Я не могу иначе.

Я отвела взгляд, потому что иначе задохнулась бы от этой боли. Внутри было чувство, будто я снова маленькая девочка из детдома, которая тянется к теплу, а её отталкивают, как ненужную.

—А кто я для тебя, Рома? — слова сорвались, прежде чем я смогла их удержать. — Развлечение? Пока она ищет тебе «достойную»?

Тишина. Он смотрел на меня, стиснув челюсти так, что на висках заходили желваки.

И в эту тишину вдруг раздался звонок его телефона. Он посмотрел на экран — и я всё увидела. На дисплее ярко светилось имя: Анастасия.

Его мать была права?

Он сжал телефон в руке, но не стал сбрасывать звонок.

— Да, Настя, — его голос стал спокойным, мягким. Его глаза прожигали меня, неотрывные, цепкие, будто он хотел удержать меня этим взглядом, а голос… принадлежал другой.

Я стояла и слушала. Каждое слово, которое он произносил, резало внутри, как нож. Его "угу", его тихое "я помню", его ровное дыхание в трубку. И всё это — с ней.

Грудь сжала такая боль, что я едва могла вдохнуть. Я отвернулась, потому что иначе распалась бы прямо у него на глазах. И ушла. Просто развернулась и пошла прочь, шаг за шагом, хотя ноги дрожали так, что казалось, я сейчас рухну.

Толпа шумела вокруг, огни города резали глаза, но я шла, чувствуя, что в мире стало пусто.

Телефон в руке дрогнул. Я машинально взглянула на экран.

Сообщение.

От детектива.

"Ольга. Кажется, мы нашли то, что искали."

Я толкнул дверь плечом и шагнул в комнату.

Запах лекарства и стерильности сразу ударил в нос. Мать лежала на белоснежной простыне, тонкая, как будто ещё меньше, чем я её запомнил утром. В вену шла капельница, прозрачная жидкость медленно капала, раздражая меня одним только звуком.

А рядом — Настя. Встала, как только увидела меня, тут же подскочила, глаза округлились, губы дрогнули:

— Рома, я… я не могла дозвониться до тебя!

Я дёрнул уголком губ. В курсе. Звонила именно тогда, когда я держал Олю, а её взгляд рвал меня на куски. Господи… от одной этой памяти по жилам ударило жаром. Как она смотрела на меня — не как на любимого мужчину, а будто я предатель. И ушла, оставив меня с этим чёртовым чувством пустоты.

Я стряхнул мысли, сжал челюсть и подошёл к кровати

— Мам, — голос мой прозвучал глухо, низко, я даже сам услышал в нём напряжение. — Как ты?

Ирина Олеговна повернула голову, бледная, но улыбающаяся. Сука, как же умеет она прятать слабость. Даже тут, с капельницей, пытается держать видимость железной леди.

— Ромочка… — протянула она, и улыбка вдруг стала мягче. — Ну наконец-то. Я уж думала, не дождусь.

Я сел рядом, наклонился, обхватил её ладонь своей. Холодная. Неприятно холодная, от чего по спине пробежал озноб.

— Твою мать, ну зачем доводить себя до такого? — выдохнул я сквозь зубы, не удержавшись. — Ты себя гробишь, мам.

Она только качнула головой.

— Всё не так страшно, как выглядит. Просто… устала.

Настя тем временем ёрзала возле меня, опустила глаза, будто боялась встрять. Её голос дрогнул:

— Она упала в обморок, Ром. Я испугалась…

Я резко посмотрел на неё. Да, благодарен, что рядом оказалась. Но сейчас всё внутри сжато до боли, и я не мог позволить себе расплыться в «спасибо».

Мать слегка сжала мою ладонь — едва ощутимо, но я понял: успокойся.

Я уставился на её лицо, бледное, с лёгкой тенью под глазами, и внутри стало по-настоящему страшно. Этот страх был мужской, жесткий, как кулак, — от него не убежишь. Я мог порвать любого, кто обидит меня или моих близких, но вот от этого — от беспомощности перед её телом — я был бессилен.

— Мам, — сказал тихо, и голос мой дрогнул так, как я себе никогда не позволял. — Только не вздумай меня пугать. Я тебе говорю, понялa?

Она улыбнулась, и глаза её блеснули какой-то тёплой, почти материнской иронией.

— Ромочка… мой мальчик.

И в этот момент я понял: я не выдержу, если с ней что-то случится.

— Анастасия, подойди, милая.