Ты - моя ошибка

Глава 1. Оля

Кабинет Романа Дмитриевича напоминал скорее дорогие апартаменты, чем рабочее пространство.

Просторный, минималистичный, с видом на центр Москвы — с высоты двадцатого этажа город казался игрушечным, почти нереальным.

Стеклянные стены, матовые перегородки, массивный стол из тёмного дерева, на котором всегда царил пугающий порядок. Ни одного лишнего предмета. Даже ручки лежали идеально параллельно. Большой кожаный диван в углу, дизайнерское кресло у камина, шкаф с коллекцией алкоголя и редких книг — всё говорило о вкусе, деньгах и внутреннем контроле.

Отдельная зона — гардеробная и душевая. Да, у него был собственный душ. У босса, у которого время расписано по минутам, не было роскоши бегать в общий санузел. Всё под рукой, всё подчинено логике. Даже персональная рубашка — свежая, выглаженная, с идеально жестким воротом — должна была быть доставлена точно в нужный момент.

И я её принесла.

Стояла у его вешалки, аккуратно расправляя ткань. Белая. Безупречная. Я знала, как он носит рубашки: так, будто это вторая кожа. Запах крахмала, едва уловимый шлейф парфюма, ещё не впитавшийся, но уже готовый смешаться с его теплом. Я не должна была думать об этом. Но думала. Постоянно. Каждый раз, когда он подходил близко. Каждый раз, когда его рука случайно касалась моего плеча, чтобы взять документы.

Я услышала, как открылась дверь. Не резко, а с той самой привычной, тяжёлой неторопливостью. И сразу — щёлчок замка. Он всегда закрывает кабинет. Привычка. Контроль. Территория.

— Косыгина, — раздался за спиной его голос.

Глухой. Низкий. Абсолютно спокойный, но от этого только хуже. У меня внутри, как всегда, всё сжалось. Не от страха. От напряжения. От желания быть рядом и невозможности позволить себе даже думать об этом.

Я обернулась.

Он вошёл.

Роман Дмитриевич Вершинин.

Высокий, как тень в дверном проёме. На нём были тёмные брюки, серый, плотно сидящий свитер с высоким воротом и тёплое пальто, перекинутое через руку. Волосы, как всегда, зачесаны назад, ни одной выбившейся пряди. Скулы чёткие, будто вырезанные из камня. Подбородок с ямочкой, взгляд — ледяной. У него глаза цвета свинцового неба перед грозой, в которых невозможно прочитать хоть что-то живое. Но я всё равно смотрела. Пыталась найти хотя бы тень слабости. Себя.

— Вы просили рубашку, — выдохнула я. Голос звучал ровно. Я давно научилась держать себя в его присутствии. Хотя руки дрожали.

Он не ответил.

Просто подошёл ближе, прошёл мимо — так близко, что я почувствовала, как тёплый воздух с его кожи коснулся моей щеки. Снял свитер. Бросил его на кресло, не глядя. Под ним — чёрная футболка, обтягивающая мышцы, которые я никогда не позволяла себе разглядывать. До этого момента.

Он взял рубашку с моей руки.

Пальцы коснулись запястья. Мгновенно. Случайно. Но этого прикосновения было достаточно, чтобы сердце подпрыгнуло в груди и замерло.

— Останься здесь, — сказал он глухо. Не смотрел на меня. Даже не поднял глаз. — Ещё раз пройдемся по пунктам договора.

Он снял свитер, затем футболку — одним движением, будто кожу с себя стягивал. Я услышала, как молния на брюках расстёгивается.

— Свяжись с "ТехноПромом", — его голос прозвучал отстранённо, будто между нами не стояло абсолютно ничего. Ни воздуха, ни тела, ни взгляда.

— С поставкой что-то не так?

— Сроки сдвигаются. Они тянут. Надо их прижать. И... — он бросил взгляд на меня, быстрый, ленивый. — Передай, что если в понедельник не будет отгрузки, я вычеркну их из реестра.

Он остался в чёрных боксерах, как будто это — привычный рабочий дресс-код. Взял рубашку, повесил её на крючок у двери душевой. Вошёл внутрь, и через секунду я услышала, как за ним захлопнулась стеклянная перегородка.

Шум воды прорезал тишину. Ровный, уверенный. Как и всё в нём.

Я всё ещё стояла на месте, с телефоном в руке и комом в горле.

Почему он раздевается при мне так, будто меня нет?

— Косыгина, — его голос прорвался сквозь шум воды, приглушённый, но всё равно холодный. — Я просил: не стой. Работай.

Я вздрогнула.

— Да, Роман Дмитриевич.

Пальцы дрожали, когда я набирала номер поставщиков. Он был в душе, всего в нескольких метрах от меня. И я знала, что должна думать о логистике, сроках, штрафах и отгрузках.

Но всё, о чём я могла думать — это капли воды, стекающие по его спине.

Дверь душевой открылась с мягким щелчком, и он вышел, обнажённый до талии, с полотенцем, перекинутым через плечо. Волосы влажные, тёмные пряди тяжело ложились назад, кое-где ещё капала вода. Капли скатывались по его ключицам, по грудной клетке, пересекали плоский живот и исчезали под краем полотенца, обмотанного вокруг бёдер.

Полотенце, небрежно завязанное на бедрах, подчеркивало каждую линию его тела: узкие бедра, напряженные мышцы живота, ту самую внушающих размеров выпуклость, которая заставляла мое горло пересыхать.

Я прикусила губу, чувствуя, как тепло разливается по низу живота. Ткань трусиков мгновенно стала влажной, едва ощутимое трение при каждом движении выдавало мою реакцию лучше любых слов. Я почувствовала, как краснеют щеки. Но не могла отвести взгляда. Не хотела. И это пугало.

Он даже не смотрел на меня. Просто прошёл к шкафу, открыв его резким, деловым движением. Взял одежду и скрылся в гардеробной. Затем вернулся одетый и начал выбирать запонки к рубашке. Всё в нём — от широкой спины до линий пресса — будто создано не природой, а точным чертежом. Инженерная безупречность. Мощь без показной силы. И ни грамма лишнего.

Его движения были экономичны, точны, лишённые всякой суетливости. Каждая деталь – от выбора запонок до застёгивания рубашки – производила впечатление тщательно отрепетированного ритуала. Он словно не замечал моего присутствия, полностью погружённый в процесс облачения. Тем не менее, периферийным зрением я уловила едва заметное напряжение в его плечах, лёгкое сжатие челюсти – как будто он сдерживал себя, боролся с чем-то. Что-то внутри меня отзывалось на эту скрытую борьбу, усиливая и без того бушующий внутри ураган.

Я всё ещё стояла, парализованная, телефон висел в моей руке мёртвым грузом. Голос поставщика, доносившийся из трубки, стал ещё более отдалённым, растворяясь в гуле крови в ушах. Его спина, широкая и сильная, казалась выточенной из мрамора. Каждая мышца была видна под натянутой кожей, идеально оформленная, без единого намека на лишний жир. Пресс – ровные, чёткие линии, завораживающее зрелище, которое я не могла оторвать от себя.

Он выбрал серебряные запонки, простые, лаконичные, без излишеств, точно отражающие его собственный стиль. Быстрыми, точными движениями застегнул манжеты, а затем, повернувшись, надел пиджак. В этот момент наш взгляд случайно встретился.

Его глаза – тёмные, пронзительные, как глубокий колодец – на мгновение задержались на мне, заставляя забыть обо всём на свете. Я почувствовала, как жар разливается по всему телу, прилив крови к лицу стал настолько сильным, что я боялась, что моя кожа вот-вот лопнет.

Моя рука нервно сжала телефон, почти раздавив его. Он снова отвернулся, начинал завязывать галстук, его пальцы двигались с той же точностью, с той же почти маниакальной внимательностью к деталям. Внезапно я поняла – это не просто физическое влечение. Это нечто большее, что-то, что задевает душу.

Его совершенство – это не просто красота тела, это красота скрытой силы, спокойствия, и, возможно, глубокой печали. Эта печаль, скрытая под безупречной внешностью, притягивала меня, словно магнит, заставляя забыть о собственной неловкости, о краснеющих щеках и влажных трусиках.

Я чувствовала себя привязанной к нему невидимой нитью, и именно это понимание заставило меня, наконец, отвести взгляд, освобождая его от моего завороженного внимания. Тишина в комнате стала гуще, а напряжение между нами – осязаемым. И только гул крови в ушах напоминал мне о буре, пронесшейся внутри меня.

— Они соглашаются на отсрочку, но просят подтвердить объёмы, — выдавила я через телефон, хотя язык буквально прилип к нёбу.

Роман подошёл ближе. Пахло его кожей, паром, свежестью, мужским телом.

— Скажи им: двадцать тысяч единиц запчастей. Без погрешности, — спокойно сказал он.

Заканчиваю разговор и кладу трубку.

Роман уже собирался уходить из кабинета, но вдруг остановился, будто вспомнил что-то второстепенное — не важное, но требующее немедленного исполнения.

— И, Косыгина, — произнёс он, не поворачиваясь сразу, — закажи браслет.

Я вскинула голову.

— Какой именно?

Он повернулся ко мне. Улыбки не было. Только контроль. Только ледяное спокойствие.

— Cartier. Что-нибудь лаконичное, элегантное.

Моя спина мгновенно напряглась.

Он снова. Снова использует меня, как прокси для своих женщин. Через мои руки дарит кому-то безликому то, чего никогда не даст мне.

Я знала этот сценарий. Он повторялся.

«Закажи люкс в Милане».

«Найди билеты на концерт в Париже».

«Выбери ей платье, ты же понимаешь, в чём удобно».

Мне он поручал доставку удовольствий. Им — позволял их получать.

Сжала пальцы, чтобы не выдать эмоций.

— Уточните размеры? Или она сама подберёт?

— На твой вкус, — повторил он с мягким нажимом.

— Это подарок?

— Ты всегда задаёшь столько лишних вопросов?

Я замолчала. Говорить дальше было бессмысленно — но внутри всё кипело.

И это разъедало меня изнутри.

— Конечно, — кивнула я спокойно. — Я выберу то, чтобы идеально подошло.

— Умница, — коротко бросил он и пошёл к двери.

Я влюблена в него уже два года.

Смешно. Глупо. Почти стыдно.

Два года — и каждый день я видела его первой. До всех. Принесённый кофе, свежий отчёт, идеально забронированный самолёт. Я знала, что он слушает только одним ухом, когда смотрит в окно, и что его раздражают звонки без предварительной СМС. Я знала всё. Кроме одного.

Знал ли он хоть что-то обо мне?

Роман Дмитриевич был ледяной. Безупречно собранный. Стратег, для которого чувства — лишний шум в системе. А я? Я была частью структуры. Винтик, незаметный. Секретарь, идеально вписанный в его расписание. Я никогда не подводила. Ни разу. Даже тогда, когда сердце хотело выскочить наружу, когда он подходил слишком близко или случайно касался моей руки, протягивая документы.

И всё это время я думала, что справляюсь.

Что мне достаточно быть рядом. Участвовать в его жизни хотя бы так — на периферии. Вести дела. Слышать голос. Быть тенью. Его тенью.

Но иногда я ловила себя на мысли:

А сколько ещё так?

Сколько ещё ночей я буду засыпать с болью под рёбрами, зная, что он не замечает?

И что, возможно, никогда не заметит.