Разумовский? Удивлённо нахмурился. Зачем она туда пошла? О нём ходили разные слухи, но в целом — человек прямой, ведёт дела чисто, без мутных схем. И всё же… что там делает моя Оля?

Не раздумывая, я завёл двигатель. Хотел сделать ей сюрприз — подъехать, забрать её, увезти куда-нибудь, где она сможет забыться и расслабиться.

Через двадцать минут я уже парковался у высокого здания с зеркальными окнами. Вечернее солнце отражалось в стекле так, что оно резало глаза.

И вдруг я увидел её.

Оля выбежала из дверей — стремительно, будто спасалась бегством. Лицо побледнело, глаза блестели от слёз. Она даже не оглядывалась, просто мчалась вперёд, словно сама жизнь гнала её прочь.

Я рванул дверцу машины, собираясь крикнуть:

— Оля!

Но голос застрял в горле. Потому что в тот же миг, почти рядом с ней, на проезжую часть вылетела машина.

Страх сковал меня, ударил в грудь молотом. Сердце остановилось. В голове звенело только одно:

«Только не это. Только не она.»

Я открыла глаза, сначала с трудом, как будто веки были налиты свинцом. В нос ударил резкий запах антисептика и лекарства, и я только тогда заметила тонкую трубку капельницы, тянущуюся к моей руке.

Сердце сжалось. Господи… что произошло? Вспышки в голове — яркий свет фар, гудок, резкий удар в бок, и потом темнота.

— Оля… — знакомый голос прорезал тревожный туман, и я повернула голову.

Рома сидел рядом. Его глаза были покрасневшими, он крепко держал мою ладонь в своей широкой руке и не отпускал ни на секунду.

— Ты меня напугала, — его голос дрогнул, он наклонился и коснулся моих пальцев губами. — Я думал… чёрт, я думал, что потеряю тебя.

Я попыталась улыбнуться, хотя губы предательски дрожали.

— Всё в порядке… всего лишь бедро, да?

Он резко поднял на меня глаза, и в его взгляде было столько боли, что я едва выдержала.

— Да какое к чёрту «в порядке»? Ты выбежала так… я видел, как эта машина… — он осёкся, словно слова застряли в горле.

Я дотронулась до его щеки свободной рукой, горячей, как всегда, гладкой, такой родной.

— Ром, я здесь. Слышишь? Я здесь.

Он резко наклонился и поцеловал меня — жадно, отчаянно, как будто хотел убедиться, что я настоящая, живая, не призрак его страха.

Я только начинала привыкать к мягкому ритму капельницы и теплу руки Ромы, когда дверь палаты тихо приоткрылась.

На пороге появился Разумовский. Высокий, статный, но сейчас — будто сгорбленный под тяжестью собственных мыслей. Его дорогой костюм сидел идеально, но выражение лица перечёркивало всё впечатление: мрачное, уставшее, с тенью вины, которая буквально въелась в черты. Глаза красные, как будто он не спал несколько ночей или… плакал.

Рома поднялся. Их взгляды пересеклись на долю секунды — тяжёлые, мужские, наполненные тем, что словами не скажешь.

— Я оставлю вас, — тихо сказал Рома, наклонился ко мне, коснулся губами моего лба.

И вышел, оставив за собой глухой хлопок двери.

Разумовский сел на стул рядом с моей кроватью. Долго молчал, опустив взгляд в пол. Его пальцы теребили что-то невидимое на колене — будто он искал, за что ухватиться, чтобы не потерять самообладание.

Наконец он поднял глаза.

— Я говорил с Анной, — его голос был глухим, с надломом, как у человека, которому больно произносить каждое слово. — Она призналась.

У меня пересохло во рту. Я лишь крепче вцепилась в простыню, ожидая удара.

— Когда Машенька… твоя мать, умерла при родах, — он сглотнул, задержал дыхание, — мне сказали, что и ребёнка спасти не удалось. Я тогда… я был убит горем. И я поверил.

Он замолчал, словно собираясь с силами.

— Анна… — он закрыл глаза, провёл рукой по лицу. — Она подговорила свою подругу оформить бумаги и отдать тебя в детдом. Чтобы я… чтобы я никогда не вспоминал о Машеньке. Чтобы прошлое не стояло между нами.

Меня бросило в дрожь. Вот оно. Подтверждение.

Он вскинул взгляд на меня — такой, что сердце моё разрывалось.

— Теперь я понимаю, почему твоё лицо … напомнило мне Машу. — Его голос сорвался. — Господи, как я мог не догадаться?

Он встал, прошёлся по комнате, тяжело дыша, словно не знал, куда деть всю эту злость.

— Я зол. Зол на Анну. На её ложь. И, если честно, на самого себя. Я прожил жизнь рядом с женщиной, с которой… — он скривился, как будто ему было мерзко это признавать. — С которой нормальной жизни не вышло.

Он снова сел, но теперь прямо посмотрел мне в глаза. И я впервые увидела не только мужчину-бизнесмена, не мецената из новостей, а отца. Настоящего, потерянного, раскаивающегося.

— Прости меня, Оля, — сказал он тихо. — Прости за то, что я не нашёл тебя раньше.

Внутри всё было слишком противоречиво.