Настя подошла бесшумно, я почувствовал её лёгкий парфюм — сладковатый, дорогой, слишком «правильный» для этого зловонного стерильного воздуха. Мать подняла на нас обоих ясный, деловой взгляд, будто мы сидим на совете директоров, а не у её капельницы.

— Надо ускориться со свадьбой, — произнесла она ровно. — В ближайшее время. Без затяжек, пока все благоприятные обстоятельства на нашей стороне.

В меня будто вонзили шило. Слова скользнули по нервам, как лезвие. Всё тело изнутри сказало «нет». Громко, отчётливо.

— Мама, — я даже не узнал свой голос — хриплый, низкий, — можно тебя на минуту?

Я посмотрел на Настю.

— Оставь нас, пожалуйста.

Она кивнула, опустила глаза и вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь. Мать перевела взгляд на меня — и в нём сразу исчезла вся нежность. Встала холодная сталь, знакомая с детства.

— Говори, — коротко.

— Ты виделась с Олей? — спросил я прямо, не желая обводных манёвров.

Лицо у матери едва заметно дёрнулось — как у человека, которому бросили в лицо ледяную воду. Голос стал ниже и суше:

— Если ты о той девушке, о которой я вынуждена была узнать, — да. И этого разговора достаточно, чтобы покончить с глупостями.

— Это не глупости, — я шагнул ближе. — Это моя жизнь.

— Твоя жизнь — часть нашей, — перебила она, не повышая голоса и оттого ещё жёстче. — И ты не имеешь права тащить в дом… простите, кого угодно. Никаких случайных женщин. Никаких сироток. Никаких «историй из трущоб», которые красиво звучат в дешёвых фильмах, но ломают фамилии вроде нашей. Ты меня понял?

— Я понял, что ты готова растоптать меня и всё, что мне дорого, ради картинки, — прошипел я. — Но со мной это не пройдёт.

Её глаза сузились.

— Ультиматум, Роман. Либо ты прекращаешь этот фарс и делаешь то, что должен, — свадьба с Любимовой, объединение активов, спокойствие для меня и твоего отца, — либо…

Она сделала паузу, и в этой паузе звякнула капля в трубке, как будто ставя двоеточие.

— Либо ты уходишь из холдинга. Полностью. От Совета, от фондов, от всего. И тогда уже разбирайся со своей «любовью» сам, без наших имён, гарантий и ресурсов. Я добьюсь, чтобы ваша компания по разработке люксовых машин потерпела крах. Не подводи своих друзей, сынок.

Я выругался шёпотом.

— Что?

— Ты все слышал, — спокойно отозвалась она.

— Ты правда это сделаешь? — спросил я тихо. — Причем здесь наша компания с пацанами? Всё это ради имиджа?

— Ради тебя же, — холодно сказала она. — Ради твоего будущего, которое ты готов похоронить ради… увлечения.

Я хотел рявкнуть, хотел ударить кулаком по стене, но в этот момент её взгляд «поплыл», ресницы дрогнули, она попыталась приподняться — и оступилась обратно на подушку, лицо ушло в серый тон.

— Мам? — я подался вперёд. — Мам!

Пальцем ударил по кнопке вызова. Влетела медсестра, которая приехала к нам домой сегодня ставить капельницу. Щёлкнула тонометром, проверила капельницу, поправила подушку, уверенным движением подлила раствор. Я стоял, как идиот, с растопыренными пальцами — ни защитить, ни вытащить, ни откупиться.

Через пару минут дыхание у матери выровнялось, цвет чуть вернулся в щёки. Она прикрыла глаза, и в этой правильной паузе я вдруг понял: неважно, истинный это обморок или инстинктивный манёвр — страх во мне настоящий. И он меня ломает.

Я вышел в коридор, когда убедился, что всё стабильно. Настя поднялась со стула, тревожно глядя на меня.

— Ты в порядке? — спросила шёпотом. — Можем… поговорить?

— Пойдём, — буркнул я и повёл её на кухню.

На кухне было светло и пусто, как в музее белой плитки. Я открыл окно, впустил морозный воздух, вытащил сигареты. Поджёг. Сделал два вдоха — и тут же из моих пальцев ловко выдернули сигарету.

— Здесь нельзя, — Настя щёлкнула пальцами, погасила её о край раковины.

— Ты мне ещё не жена, чтобы устанавливать свои правила, — я повернулся к ней, опершись ладонями о столешницу.

Она выдержала мой взгляд. Ни комплекса, ни испуга — женщина, привыкшая к чужой силе и собственной власти.

— Ты против свадьбы? — спросила прямо.

Я усмехнулся, но в смехе не было веселья.

— Против того, чтобы делать вид, будто у нас что-то есть, кроме фамилий. Но у матери проблемы со здоровьем, — выговорил я, глядя в окно, где чёрный двор резал свет фонаря. — Ты понимаешь, что любой мой шаг — это удар по её сердцу. Я не был готов к тому, что всё так… .

Она села на столешницу, чуть наклонилась ко мне, положила ладонь на мою руку. Голос её был тихим, почти ласковым: