Я собиралась. Подходить или нет? Спросить? Но как? Я не могу прямо ткнуть: «Вы знаете что-нибудь о моем прошлом?» — меня сочтут безумной.

Но ноги сами привели меня к ней.

— Елена Викторовна, — я выдохнула её имя мягко, и она тут же обернулась. Улыбнулась — так, как улыбается женщина, привыкшая очаровывать.

— Оля! А я всё хотела с тобой словечком перекинуться. Как тебе корпоратив?

— Хорошо, — я натянула улыбку, хотя сердце колотилось, как в клетке. — Атмосфера… уютная.

Она рассмеялась, взяла меня за локоть и неожиданно потянула в сторону от общей толпы.

— Пойдём, там посвободнее.

Мы сели на высокий диванчик в углу, официант тут же подал нам ещё по бокалу. Я сделала глоток, хотя пить не собиралась — хотелось чем-то занять руки.

— Ты знаешь, — сказала Харченко, слегка покачивая бокал, — я наблюдаю за тобой, и должна признаться: удивляешь. У тебя есть талант. Это редкость.

— Правда? Спасибо, — я усмехнулась, стараясь скрыть дрожь в голосе.

Мы ещё немного говорили — о работе, о коллегах, о том, кто как танцует под живую музыку. Я смеялась, но внутри всё дрожало.

— Оля, пойдем ко мне в кабинет, — сказала она своим обычным деловым тоном, но в голосе звучало нечто мягче привычного. — Хочу тебе кое-что показать.

Я кивнула и пошла за ней, чувствуя, как внутри закручивается узел тревоги. Всё казалось слишком странным — её неожиданное внимание, эта почти дружеская улыбка.

Мы вошли в кабинет. Елена Викторовна закрыла за нами дверь и, пройдя к столу, взяла свежий номер журнала.

Я села на край стула, будто школьница на экзамене, пока Елена Викторовна листала журнал с моей статьёй. Её пальцы, ухоженные, с идеальным маникюром, медленно провели по заголовку. Она прищурилась — и я заметила в её взгляде то снисхождение, с которым взрослые смотрят на ребёнка, случайно сказавшего что-то умное.

— Знаешь, Оля, — её голос прозвучал мягко, но в нём была примесь той самой холодной властности, которой она пользовалась на совещаниях, — иногда ты удивляешь меня. У тебя нет опыта, нет серьёзных связей… а работаешь так, будто всегда была в этой среде.

Я попыталась улыбнуться, но слова врезались куда-то в грудь, оставляя осадок: нет связей, нет опыта. Словно напоминание, что я не отсюда.

— Я стараюсь, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Она чуть склонила голову, смотря на меня так, будто разглядывала любопытный экспонат.

— Это видно. Ты талантливая. Но, — тут её губы изогнулись в лёгкой, почти незаметной усмешке, — талант без среды редко выживает. Важно, кто рядом. Кто готов тебя поддержать.

Я почувствовала, как щёки вспыхнули.

— Вот, смотри, — протянула она. — Твой материал. Очень достойно получилось.

Я провела пальцами по страницам, где большими буквами красовалось моё имя. Сердце затрепетало, будто меня впервые признали кем-то.

— Спасибо … — я осеклась, не находя слов.

Я вспомнила, как ночами сидела за ноутбуком, когда остальные сотрудники давно ушли домой, а я ещё корпела над материалами. Как перечитывала по десять раз каждое слово, выстраивала фразы так, чтобы они резали и цепляли. Как училась слышать не только себя, но и читателя. Иногда мне казалось, что я ломаюсь под этим грузом — что никогда не дотянусь до планки, которую сама себе поставила.

А теперь вот — Харченко. Та самая, которую боялись и уважали все вокруг, смотрела на меня с лёгкой усмешкой и говорила:

— У тебя талант, Оля. Это редкость.

Мир качнулся. Для кого-то, может, её слова были бы всего лишь вежливым комплиментом, но для меня… это было признание. Настоящее. Как будто все бессонные ночи, все сомнения, все слёзы в подушку — сейчас, в эту секунду, получили ответ.

Я вдруг почувствовала гордость. Тихую, осторожную, но настоящую. Я — сама, без чужой помощи, без «волшебных покровителей», смогла заслужить её внимание.

И всё же внутри скреблось что-то другое. Даже когда она улыбалась, я видела, как Елена Викторовна смотрит на меня сверху вниз. Словно её похвала — это подарок, который я должна принять с благодарностью и не забывать, кто здесь главный. Она словно говорила этим взглядом: «Ты хороша, но не забывай своё место».

Я отвела взгляд и заметила фотографии на её столе.

Первая — Елена Викторовна с мужем и двумя мальчишками, смешными, в одинаковых клетчатых рубашках. На заднем дворе дома, с собакой. Они выглядели… настоящими. Счастливыми.

Вторая — уже с подросшими сыновьями. Один в школьной форме, другой с футбольным мячом. Харченко стояла между ними и смеялась так живо, так легко, будто это была совсем другая женщина, чем та, которую я привыкла видеть на работе.