Я устроилась на заднем сиденье, чувствуя, как холод кожаного салона пробирает до костей.

Бежать? Глупо.

Звонить Роме? Ещё глупее. Он на встрече, и если я сейчас в панике вывалю на него это, только сорву ему всё.

Нет. Я должна сама разобраться.

Только вот с каждой минутой, пока машина мягко катится по вечернему городу, моё сердце бьётся так громко, что я почти слышу его сквозь шум шин.

Я уже догадываюсь, зачем она меня вызвала.

Её мир и мой — параллельные линии. Мы бы и не пересеклись, если бы не он.

Я — никто из её круга. И в этом, наверное, главная проблема.

Машина подъезжает к зданию, в котором светятся огромные панорамные окна. Там шумно, сквозь стекло мелькают силуэты людей в дорогих костюмах и вечерних платьях.

Похоже, благотворительный вечер.

А я — в обычной юбке и блузке, не предназначенной для подобных залов.

Но шофёр не ведёт меня к парадному входу.

Мы идём за здание, мимо служебной двери, по узкому коридору с блеклыми стенами и запахом свежей полировки.

И вот — кабинет.

Внутри сидит она.

Вершинина Ирина Олеговна. Высокая, почти статная, с осанкой, будто она родилась на сцене и привыкла, чтобы на неё смотрели снизу вверх. Лицо — холодно-правильное, ни одной случайной морщинки, только чёткие линии, как у портрета в дорогой рамке. Волосы — пепельный блонд, уложенные безупречно, так, что ни один локон не посмеет выбиться. От неё пахло чем-то дорогим, терпким, запахом, который словно говорил: я выше, чем ты можешь себе позволить.

Её глаза — серые, стальные — скользнули по мне с ног до головы, будто я была платьем на витрине, которое она уже решила не покупать. Взгляд задержался на моих руках, на простых ногтях без маникюра, на моих не слишком дорогих туфлях. Я видела, как уголки её губ чуть дёрнулись вниз, как будто она попробовала что-то кислое.

Говорила она ровно, но в каждом слове был лёд, который не тронешь даже в жару.

— Садись, — произнесла она так, будто это не приглашение, а приказ. И уже в этом одном слове чувствовалась вся её власть и привычка управлять людьми.

Рядом с ней я ощущала себя так же, как когда-то рядом с самой строгой воспитательницей в детдоме — только там строгие женщины могли сорваться на крик, а эта… нет. Эта убьёт тебя тишиной и парой холодных фраз.

Я села на жёсткий стул, ощущая, как тонкие ножки его впиваются в пол, а вместе с ними — в моё терпение.

Она не торопилась заговорить. Просто смотрела. Тяжело, как будто примерялась, с какой стороны меня удобнее раздавить.

— Я знаю, что вы с Романом встречаетесь, — наконец произносит она, каждое слово — отточенное, холодное.

Я сглатываю, стараясь не выдавать дрожь в пальцах.

— И? — мой голос звучит тише, чем я хотела.

Она медленно откидывается на спинку кресла, переплетает пальцы, демонстративно осматривает меня снова.

— И я знаю, кто ты такая.

Внутри всё холодеет, но я не отвожу взгляда.

— Кто же?

— Нищенка, — произносит она, будто бросает камень в воду, ожидая, как от этого пойдут круги. — Девочка из детдома, без имени и без рода.

Сердце в груди бьётся так сильно, что я боюсь — она его услышит.

— Это не даёт вам права…

— Мне даёт право всё, — перебивает она, слегка повышая голос, но всё так же сидя идеально прямо. — Я не позволю, чтобы он связывал свою жизнь с кем-то… ниже нашего уровня.

Я чувствую, как пальцы сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладонь.

— Ниже уровня? А вы, значит, меряете людей банковским счётом?

— Я меряю людей тем, что они могут дать моей семье. — Она смотрит прямо в глаза, без тени смущения. — Ты можешь дать только проблемы. Ты не понимаешь, в каком мире живёт мой сын. Там твоя любовь, твои чувства — это пыль.

— Может быть, в вашем мире это пыль, — отвечаю я, чувствуя, как в груди распирает злость. — Но в нашем… иногда это всё, что у нас есть.

Она чуть приподнимает брови, будто я сказала что-то наивное, и делает паузу.

— Это разговор для взрослых, девочка. Не обольщайся. Ты думаешь, он будет с тобой, когда поймёт, что ради тебя придётся отказаться от всего?

У меня пересыхает во рту. Я понимаю, что именно на это она и давит — на моё сомнение.

— Я сама решу, что для него лучше, — бросаю я, хотя сама не уверена, насколько верю в эти слова.

Она наклоняется вперёд, и в её глазах появляется та самая хищная искра, от которой становится ещё холоднее.

— Нет, милая. Решу я. Идём, — сказала она, даже не оборачиваясь. — Я покажу тебе, что тебе не место рядом с ним.

Я поднялась за ней по мраморной лестнице, стараясь не выдать, как бешено колотится сердце.