Кителя на нём не было. Белая рубашка расстёгнута на несколько пуговиц, обнажая ключицы и начало груди, рукава небрежно закатаны до локтей. Волосы всклокочены, будто он много раз проводил по ним рукой. Гросс был расслаблен, но в этой расслабленности чувствовалась усталая мощь хищника после долгой охоты. Его феерии, неоново-синие и ровные, отбрасывали призрачное свечение на контуры его лица и рук в темноте.

— Иль…

— Как ты? — муж повернул кресло, и теперь его лицо, освещённое снизу голубым светом приборов, казалось вырезанным из камня. — Иди ко мне, не стой на холодном.

Я осмотрела кабину. Крошечная по сравнению даже с мостиком «Шамрай». Эта была рассчитана на одного-двух человек. Не корабль, а скорее частный межпланетный катер, быстрый и незаметный.

Я медленно прошла к Ильхому и едва я оказалась в зоне досягаемости, он протянул руки. Не для объятия, а чтобы схватить меня за запястья. Его пальцы, тёплые и шершавые, обхватили мои кисти, и Иль мягко потянул меня к себе. Я не сопротивлялась — устроилась у него на коленях боком, обвила его шею руками и уткнулась носом в тёплую кожу между его ключицей и шеей. Вдохнула его запах и… успокоилась.

— Что произошло? — прошептала. — Я думала… я надеялась, что меня хватит на всё заседание…

— Мы победили, моя космическая, — его голос был тихим и ровным. Большая рука легла мне на спину, другая скользнула по бедру, оглаживая через тонкую ткань халата. Ильхом подтянул мои ноги к себе, устроив меня еще удобнее. В таких осторожных прикосновениях не было страсти. Была неумолимая необходимость почувствовать, что я жива, реальна, осязаема. Что я не проекция, а настоящая. И я — рядом.

— Мы летим на Харту? — спросила, уже зная ответ, но нуждаясь услышать его из уст Ильхома.

— Именно. В наш новый дом. Тот, что ты выбрала, — он поцеловал меня в висок, и его губы были сухими и тёплыми.

Я вспомнила долгие часы перед голографическим экраном в доме Саратеша. Я изучала рынок недвижимости Харты с дотошностью документалиста, вчитываясь в описания, рассматривая панорамы, сравнивая цены. Тогда это было бегством от мыслей и желанием не допустить ошибки как с домом на Елимасе.

— А что с Боргесом? Как прошёл суд? — я прижалась к Ильхому теснее, целуя его скулу, уголок рта, шею. Мне нужно было не только знать, но и поглощать его, впитывать его, стирая память о днях разлуки и боли. — Я потеряла сознание в самый неподходящий момент. Но ты… ты же видел, что мне плохо. Так?

— Да, видел, — он хмыкнул устало. — Таков был план. Прости, что подверг тебя такому истощению. Это было…

— Стратегическим манёвром, — договорила я за мужа, и кусочки головоломки начали сходиться в голове. — Расскажи мне всё. Прошу.

Ильхом глубоко вздохнул, его грудь поднялась и опустилась под моей щекой. Его рука продолжала медленно, почти гипнотически гладить моё бедро.

— Как только я узнал, что ты жива, в голове сразу сложился каркас плана, — начал он, его голос приобрёл отчётливые, командные интонации, словно он докладывал о проведённой операции. — Потом я его доработал. Боргес, даже будучи пойманным, при условии, что ты жива, отделался бы смехотворной компенсацией и парой лет условно. Элита защищает свою. Меня это не устраивало.

Гросс сделал паузу, и я почувствовала, как напряглись его мышцы.

— И тогда я решил сыграть грязно. По их же правилам, но с их же слабым местом. Все свидетели — Эрик, Тарималь, другие говорили не об аварии. Они говорили о тебе. О твоей уникальности. О твоей ценности. И твоим главным козырем, который я раньше, глупец, считал минусом, стало твоё согласие на исследования энергополя.

Я приподняла голову, чтобы посмотреть на него в полумраке. Его глаза, светящиеся внутренним синим светом, были серьёзны, а на лице играли желваки.

— Я позволил себе решать за тебя, Юля. Ты сама говорила, что хочешь… чтобы я был собой и более инициативный. И у меня получилось. Надеюсь, ты не злишься?

— Нет, ты что, — поцеловала я Гросса в губы, но сразу же отстранилась. — Ты отлично справился.

— Так вот, кхарки неприкосновенны, — продолжил Иль, забираясь рукой уже под халат. — Они редко разрешают какие-либо тесты, это ниже их статуса. Переселенки более сговорчивы, но, пожив в Империи какое-то время, быстро понимают свою цену и тоже замыкаются в своей неприкосновенности. А ты… ты дала добро. И это стало нашим оружием.

— Я всё равно не понимаю, — нахмурилась. — При чём здесь авария и моё согласие на исследования?