Я оторвала взгляд от обвиняемого и осмотрела зал. Это было большое круглое пространство из темного камня. Высокий купол уходил в темноту, его поддерживали массивные колонны, испещрённые выцветшими барельефами. Четыре трибуны из тёмного, почти чёрного дерева, похожего на морёный дуб, были расставлены в разных частях, образуя крест. Искусственное освещение лилось холодными, резкими лучами из скрытых ниш, отбрасывая длинные, искажённые тени и делая лица похожими на маски.

Три трибуны были заняты: наша, где должны были сидеть я и Гросс; та, где метался Боргес; и главная — возвышающаяся, где восседал седой кхарец в строгом бордовом кителе с серебряными застёжками и нашивками в виде шестеренок. Судья? Смотритель?

— Я ни в чём не виновен! Это провокация! — голос Боргеса срывался на визг. Ужас, холодный и липкий, пополз по моей спине. Вот он — наглядный пример того, о чём я твердила, когда не могла выбрать мужей по анкетам. На бумаге можно написать что угодно: «перспективный наследник», «образование в лучших академиях», «покровитель искусств». А за красивой обёрткой может скрываться чудовище. Избалованный, уверенный в своей безнаказанности социопат, для которого человеческая жизнь — досадная помеха на пути к желаемому «активу».

Ильхом провёл меня к нашей трибуне и усадил на жёсткий деревянный стул. Я кожей, каждой порой ощущала тяжесть сотен взглядов, впившихся в меня со всех сторон — с галёрки, заполненной до отказа, из-за колонн, из теней. Взгляды были разные: любопытные, оценивающие, враждебные, жалостливые. Я чувствовала себя не свидетельницей, а экспонатом на всеобщем обозрении.

Скорее бы это закончилось! Скорее в темноту, в тишину, куда угодно, только не сюда!

— Господин Гросс, — голос судьи прозвучал в наступившей тишине низко, раскатисто. — Ваша супруга, госпожа Юлия Соколова, как выяснилось, жива и, слава Богине, невредима. Вопрос к вам: знали ли вы об этом с самого начала? И если да, то каковы были мотивы сокрытия данного факта от Службы Безопасности и Суда Империи?

В его тоне не было ни капли обвинения. Только холодная, кристальная логика, требовавшая столь же кристального ответа.

Ильхом встал, его плечи расправились, осанка стала выправкой адмирала, представляющего доклад перед высшим командованием. Он слегка склонил голову в знак уважения к суду, его рука нашла мою и крепко сжала.

— Господин судья, — голос мужа, обычно низкий и немного хриплый, прозвучал на удивление чётко и громко, заполнив пространство зала. — Признать, что твоя жена мертва, когда в душе теплится искра надежды, — это пытка. Я видел обломки её флая. Я читал заключение экспертов. Вероятность выживания была равна нулю. Я… поверил в её смерть. И в тот момент во мне умерло всё, кроме двух вещей: памяти о ней и жажды мести.

Мой адмирал сделал паузу, давая словам осесть в сознании слушателей. Зал замер.

— Но даже сквозь эту тьму до меня дошла информация. Анонимная. Что есть свидетель. Что есть шанс. Я поступил так, как поступил бы любой командир, чей самый ценный актив находится под угрозой: я создал операцию прикрытия. «Смерть» моей жены была её единственной броней. Пока все, включая тех, кто на неё охотился, считали её мёртвой, у меня были развязаны руки для расследования. А у супруги — шанс на восстановление.

Ильхом повернулся ко мне, и его взгляд, полный той самой, невыносимой боли, которую он описывал, на мгновение смягчился.

— Юлия Соколова — не просто моя жена. Она гражданка Империи, обладающая уникальным, стабильным и невероятно мощным энергополем, что подтверждено независимыми исследованиями Центра Здоровья Елимаса под руководством доктора Эрика Вильхрома. Она добровольно согласилась на эти исследования, понимая их ценность для науки Кхар. Её жизнь и благополучие — это не только моя личная трагедия. Это — вопрос сохранения ценного ресурса и этических принципов Империи, которая взяла её под свою защиту.

Он подробно, с леденящей кровь детализацией, описал тот день: моё решение остаться на процедуру, его отлёт, момент, когда ему сообщили об аварии. Голос Ильхома дрогнул, когда он говорил о том, что чувствовал, глядя на озеро, где, как он думал, покоится всё его будущее. Это был не театр. Это была вскрытая вена его души, и каждый в зале чувствовал это.

— Анонимный свидетель, который спас её и предоставил мне информацию, находится здесь. Он готов дать показания, — закончил Ильхом, снова обращаясь к судье.

— Что ж, — судья прокашлялся, и звук эхом отозвался под куполом. — Показания анонимного свидетеля мы выслушаем в установленном порядке. А сейчас, госпожа Соколова, — его взгляд, пронзительный и тяжёлый, упал на меня. — Вы уверены, что ваше состояние позволяет выдержать весь процесс? В зале присутствует рекордное для подобных слушаний количество кхарцев. Согласно Закону об энергетической защите, вы имеете полное право покинуть зал и давать показания дистанционно или в специально оборудованной камере.

Я встала. Ноги дрожали так, что я боялась рухнуть. Голос, когда я попыталась заговорить, вышел тихим, предательски слабым:

— Я… выдержу.