— Это не я, Ратибор, — она тяжело оперлась на его руку, чувствуя холод колец кольчуги под пальцами. — Это Ненила. Она отдала колодцу ключ. Эта тварь... она пришла за тобой. Твоя метка для них — как огонь в ночи. Они не успокоятся, пока не заберут то, что в тебе проснулось.

Окул подошел к ним, вытирая окровавленный лоб. Он посмотрел на Марицу, потом на воеводу, и в его глазах больше не было подозрительности. Только глубокая, солдатская скорбь.— Значит, дознание окончено? — спросил он. — Идем в деревню, батюшка? Жжем избу Ненилы?

— Жжем, — Ратибор перехватил саблю поудобнее. — Но сначала... Марица, посмотри на мою руку.

Он засучил рукав. Порез на щеке уже затянулся, но на предплечье, под самой кольчугой, кожа стала серой и холодной, как у того существа из колодца. Тень оставила свой след.

Марица коснулась его кожи, и её сердце пропустило удар.— Она отравила твою кровь, Ратибор. Теперь ты не просто защитник. Теперь ты — часть этой земли. И если мы не найдем Ненилу в Мертвой пади до следующего заката... ты сам станешь таким же, как тот, кто вышел из воды.

Воевода посмотрел на спящий Красный Дол, где в мирском колодце всё еще клубился черный туман, и медленно кивнул.— Значит, в Мертвую падь. На рассвете.

Глава 16. Дыхание Мертвой пади

Рассвет над Красным Долом не принес ясности. Небо затянуло тяжелыми, свинцовыми тучами, но в них не было влаги — лишь душная, сухая хмарь. Отряд выступал в тишине. Ратибор сидел в седле прямо, но Марица, ехавшая позади него на поджарой крестьянской лошадке, видела, как напряжена его спина.

Воевода настоял на том, чтобы идти в Мертвую падь немедленно. Порез на его предплечье, оставленный тенью, не давал покоя: кожа вокруг раны стала безжизненной, цвета старой золы, и холод от нее медленно полз вверх, к плечу.

— Окул, держи дистанцию, — не оборачиваясь, приказал Ратибор. — Если я начну... если со мной станет неладно, не мешкай. Делай, что велит долг.

Десятник хмуро кивнул, поправляя на плече тяжелый бердыш. Он больше не спорил с Марицей и не косился на неё. Ночная схватка показала служилым людям то, что нельзя было объяснить уставом: они столкнулись с врагом, которого нельзя просто изрубить в капусту.

Они миновали Старую гать и свернули на тропу, о которой в деревне старались не вспоминать. Мертвая падь была природной аномалией, местом, где земля словно провалилась внутрь самой себя. Здесь не пели птицы, а деревья стояли голые, лишенные коры, похожие на выбеленные временем кости.

— Почему здесь так? — тихо спросил Ратибор, притормаживая коня у края заросшего серым мхом оврага.

Марица поравнялась с ним. Она чувствовала, как её дар — «прядение» — здесь отзывается глухим, болезненным звоном.— Говорят, давным-давно здесь была сеча, в которой брат пошел на брата, — ответила она. — Кровь пролилась не в честном бою, а в предательстве. Земля захлебнулась ею и перестала рожать живое. С тех пор здесь Навь ближе всего к нашему миру. Ненила знала, куда идти. Тут её слова обретают вес камня.

Тропа пошла круто вниз. Туман здесь был другой — не речной, белый, а тяжелый, желтоватый, пахнущий серой и застоявшейся гнилью. Лошади начали храпеть и пятиться.

— Привал, — скомандовал Ратибор. Он спрыгнул на землю, но ноги его заметно подогнулись.

Окул тут же оказался рядом, поддерживая воеводу. Ратибор тяжело опустился на поваленное, трухлявое бревно. Его лицо было бледным, а губы приобрели тот самый сероватый оттенок, что и рана.

— Дай посмотрю, — Марица решительно подошла к нему, доставая из сумки коробочку с живицей.

Ратибор нехотя засучил рукав. Окул и стрельцы, стоявшие кругом, невольно ахнули. Серая сетка сосудов уже дошла до локтя. Казалось, под кожей текут не живые соки, а чернильная муть.

— Это «хладный гнев», — прошептала Марица, осторожно касаясь пальцами края раны. Ратибор даже не вздрогнул — кожа потеряла чувствительность. — Тень не просто ранила тебя, она впрыснула в жилы частицу своей пустоты. Если она дойдет до сердца — ты забудешь, кто ты, и станешь одним из них.

— Лечи, знахарка, — хрипло отозвался Ратибор. — Некогда нам в бирюльки играть. Я чувствую, как она там... — он кивнул в глубь пади, — ждет. Смеется.

Марица начала втирать живицу, смешанную с солью и тертой полынью. Но сейчас этого было мало.

Она прижала свои ладони к его предплечью и закрыла глаза.— Помоги мне, Ратибор. Не закрывайся. Твоя воля — это огонь. Если ты позволишь холоду победить в мыслях, моё лекарство — лишь вода.

Она начала «прясть» — медленно, осторожно вытягивая из его жил невидимые черные волокна. Это было мучительно: она чувствовала его боль, его страхи и ту самую ярость, которая когда-то привела его в опалу. Ратибор зарычал, вцепившись здоровой рукой в колено, но не отстранился.