Холодный рассветный ветер пахнул в лицо Ратибору не гарью, а чистой, острой свежестью проснувшейся хвои. Воевода открыл глаза и глухо застонал. Небо над Каменными грядами было чистым — впервые за долгие месяцы оно налилось прозрачной, звонкой синевой, в которой медленно таяли бледные утренние звезды.

Ратибор попытался пошевелиться, но левое бедро тут же отозвалось резкой, рвущей болью. Гвардейцы Волкова зацепили его глубоко. Кольчуга на боку была разорвана, а сквозь кольца проступила темная, запекшаяся кровь. Рубаха на предплечье тоже пропиталась бурым, но порез на щеке, оставленный кистенем, уже затянулся, покрывшись сухой корочкой.

Воевода перевернулся на живот и, опираясь на локти, осмотрелся. Площадка на вершине валуна «Верблюжий горб» была пуста. Лишь три тела в синих кафтанах лежали неподвижно на сером лишайнике. Их лица больше не были серыми, а глаза не горели зеленым огнем Нави — смерть вернула им человеческий облик. Навь ушла, забрав свою силу и оставив после себя лишь мертвую плоть тех, кто продал ей душу.

— Марица... — прошептал Ратибор, и его голос, сухой и сорванный, утонул в шуме проснувшегося леса.

Он коснулся левого плеча. Белый ровный шрам, оставшийся на месте проклятой метки, был холодным и спокойным. Боль в сердце, державшая его в тисках столько времени, исчезла бесследно. Но внутри, на самом дне души, он чувствовал звенящую, пугающую тишину. Нить, которая связывала его с Марицей сквозь версты, больше не тянула. Она не оборвалась — она просто замерла, словно та, что держала её на другом конце, лишилась всех сил.

Превозмогая тошноту и ломоту во всем теле, Ратибор пополз к краю каменного уступа. Спуск вниз занял вечность. Каждое движение вырывало из груди хрип, а перед глазами плыли серые круги. Сползая по скользким валунам, он оставлял за собой узкий кровавый след на проснувшемся мху.

У подножия гряды, среди поваленных буреломом сосен, послышалось тихое, утробное фырканье. Из тумана, медленно переступая ранеными ногами, вышел Буран. Вороной жеребец был без уздечки, его бока тяжело вздымались, а на крупе виднелись длинные царапины от колючих веток. Но он вернулся. Конь подошел к неподвижно лежащему хозяину и ткнулся мягкими ноздрями в его затылок.

— Живой, брат... — Ратибор ухватился за стремя, подтягиваясь вверх.

Это была самая тяжелая битва в его жизни — битва с собственным немощным телом. Руки скользили по сырой коже седла, раненое бедро подкашивалось, но воинская упрямая воля заставила его перекинуть ногу через луку. Он упал на гриву Бурана, тяжело дыша и обнимая коня за шею. У него не было ни сил, ни оружия — его верная сабля осталась где-то там, наверху, зажатая между камнями. Но у него был конь и дорога, ведущая назад.

— Домой, Буран. В Красный Дол. Веди.

Конь пошел шагом, инстинктивно выбирая самые ровные тропы среди бурелома. Лес вокруг них оживал на глазах. Птицы, замолчавшие во время засухи, теперь оглашали чащу робким, но звонким щебетом. Ручьи в низинах больше не хлюпали гнилой жижей — они журчали прозрачной, ледяной водой, смывая серый пепел с корней деревьев. Земля праздновала свое освобождение, но воеводе было не до праздника.

Он бредил в седле. Ему казалось, что он всё еще рубится на стенах монастыря, что пристав в синем кафтане тянет к нему когтистые руки. Но сквозь весь этот бред, сквозь жар лихорадки и ломоту в ранах, он упрямо держал в мыслях один и тот же образ: бледное лицо девушки, пахнущей полынью, её изрезанные пальцы и белые шрамы, светящиеся золотом.

«Только живи, Прядильщица, — шептал его разум в такт мерному шагу коня. — Я перерезал их узел. Волков в темнице, Безымянный развеян в прах. Ты не должна сгореть, как твоя мать. Держись за меня».

К исходу дня, когда солнце начало садиться, окрашивая верхушки сосен в теплый янтарный цвет, Буран вынес его на окраину Красного Дола.

Деревня больше не была мертвой. Из труб изб вился легкий, сизый дым, пахнущий свежим печеным хлебом. Мужики у мирского колодца больше не дрались и не хватались за топоры — они молча, с какими-то растерянными и просветленными лицами, черпали воду, которая теперь была чистой и сладкой, как березовый сок. Суд земли закончился, оставив людям их жизнь и их стыд.

Завидев израненного воеводу на окровавленном коне, люди замерли. Степан-кузнец, стоявший у сруба, медленно опустил голову и снял шапку, шагнув назад. В его глазах больше не было злобы — только глухой крестьянский поклон человеку, который спас их веху.

Ратибор не смотрел на них. Он правил конем мимо церкви, мимо испуганных баб, прямо туда, где на отшибе, за оврагом, виднелась знакомая изба знахарки. Его сердце колотилось о ребра, как безумное, а в ушах стоял колокольный звон Столицы. Он должен был знать. Он обязан был увидеть.

Глава 44. Исцеление