— Ничего не скажу, воевода, — глухо, надсадно произнес кузнец. — Виноват во всем. Ослеп от страха за матушку, Трофиму в рот заглядывал, думал — он деревню от ведьмы спасает. Казни меня, Ратибор Васильевич. Голову на плаху положу сам, слова против не вымолвлю. Заслужил. Одно прошу, Христа ради — Дуняшу с матерью из Красного Дола не гоните, когда меня не станет. Они не знали, что я с факелом затеваю. Они чистые.

В этот момент из толпы с пронзительным криком выбежала Дуняша. Она упала на колени перед Ратибором, хватая его за полы багряного кафтана, утирая слезы расшитыми рукавами рубахи.

— Батюшка-воевода, не губи брата! — зарыдала девица, заглядывая ему в лицо. — Брат он мне, один у нас остался! Он ведь не со зла, он отчаялся, когда матушка очи закатила да дышать перестала! Марица, милая, заступись! Ты же знаешь Степана, он в обычное время мухи не обидит, всю весь обувает да правит! Прости его, во имя Христа!

Марица сделала шаг вперед, выходя на верхнюю ступень крыльца рядом с Ратибором. Она мягко, успокаивающе положила свою ладонь, покрытую тонкими белыми шрамами, на его широкое плечо. Воевода посмотрел на неё, и в его суровых серых eyes проскользнуло то самое глубокое тепло, которое они обрели в лесной избе.

— Степан, — тихо, но отчетливо сказала Марица, и её голос разнесся над притихшим выгоном, проникая в самое сердце каждого крестьянина. — Твой грех тяжел, но ты совершил его вслепую, защищая свою кровь. Тьма сильна была в те дни, она умы мужикам сушила, страхом каждого оплетала. Ратибор, если мы сейчас кузнеца под корень срубим — кузница опустеет на годы. А деревне после великой засухи пашню поднимать надо, овес да рожь в землю бросать, пока время не ушло. Чем мужики землю орать будут, если ковать лемехи некому? Кто коней подкует?

Ратибор долго молчал, вглядываясь в бледное, осунувшееся лицо кузнеца. На площади стояла такая глубокая тишина, что было слышно, как на церковном дворе мирно фыркают кони стрельцов Игнатки. Воевода взвешивал каждое слово.

— Творя правда, — наконец произнес воевода, и Степан судорожно, со свистом выдохнул воздух. — Казнить его — малая польза для мира, только бабу да девку без кормильца оставить. Суд мой таков: по заступничеству сестры его Дуняши и слову Марицы, я сохраняю Степану жизнь. Но вину свою перед государем и общиной он обязан искупить тяжелым трудом. Полгода будешь ковать железо для новой государевой заставы без единой полушки платы из казны. Стрельцам моим мечи выправишь, бердыши наточишь, подковы сработаешь столько, сколько Окул прикажет. И перед миром сейчас кайся, Степан. Проси прощения у тех, кого едва в бездну за собой не утянул.

Стрелец Игнатка шагнул вперед и точным ударом ножа перерезал сыромятные ремни на запястьях кузнеца. Степан освободил затекшие руки, повалился лицом прямо в сухую, пыльную траву перед крыльцом и зарыдал в голос, сотрясаясь всем своим мощным, богатырским телом.

— Прости, батюшка-воевода! — хрипел он, утыкаясь лбом в сапоги Ратибора. — Прости, Марица! Мир крещеный, простите дурака грешного! Век помнить буду милость твою, воевода! Руки мои отныне только на благо заставы и мира ковать будут, клянусь святым крестом!

Мужики из толпы робко потянулись к кузнецу, помогая ему подняться на ноги и дружески хлопая по широким плечам. Суд воеводы был строг, но справедлив, в нем была государственная сталь и земное милосердие. Красный Дол принял эту правду без ропота. Людские узлы были наконец-то распутаны, и пришла пора приниматься за саму измученную землю.

Глава 46. Освящение журавля

Сразу после того, как Степан-кузнец поднялся с колен, утирая рукавом слезы и дорожную пыль, толпа мужиков и баб медленно, единым людским потоком двинулась вслед за Ратибором и Марицей к центру площади. Там, сиротливо возвышаясь над утоптанной, иссохшей землей, стоял главный мирской колодец. Его высокий дубовый журавль, почерневший от времени, засухи и недавнего черного навета Нави, замер, устремив свой длинный шест в ясное, пронзительно-синее весеннее небо. Казалось, сам сруб еще хранил на своих бревнах липкие следы того удушливого тумана, что Ненила выпустила из бездны.

Отец Варсонофий уже ждал общину у колодца. На нем была старая, потемневшая от времени епитрахиль, расшитая блеклыми серебряными нитями, которые тускло поблескивали под лучами полуденного солнца. В руках старец бережно держал тяжелую медную чашу с чистой родниковой водой, принесенной Марицей из Чертова оврага, и пучок сушеной иссоповой травы. Рядом с ним молодой стрелец Игнатка благоговейно держал берестяной туесок, доверху наполненный крупной, чистой монастырской солью.

— Мир вам, люди крещеные, — старец высоко поднял руку, призывая общину к полному безмолвию.