Сам он, спрыгнув с коня, покачнулся. Раненая нога едва удержала его тяжелое тело. Марица, чьи руки до сих пор горели от незаживших, сочащихся сукровицей порезов, тут же оказалась рядом, подставив плечо.— В избу, Ратибор, — твердо сказала она, заглядывая в его помутневшие глаза. — Тебе лечь надо. И соль обновить.

Они вошли в сумерки горницы пятистенка. Марица затеплила лучину, и её дрожащий свет выхватил бледное лицо воеводы. Он опустился на лавку, его пальцы, судорожно сжимавшие ворот рубахи у самой груди, побелели.

— Опять она... — прохрипел он, откидывая голову к бревенчатой стене. — Будто раскаленную иглу в самое сердце засунули.

Марица понимала, что сейчас не только травы нужны, а её «прядение», чтобы унять разошедшуюся магическую заразу. Она помогла ему снять тяжелую кольчугу и кафтан из дубленой кожи. Когда рубаха соскользнула с его плеч, Марица увидела, что Волковская метка на груди вздулась, потемнела и налилась тяжелой, багровой синевой. От неё к шее и вниз, к самому сердцу, разбегались пульсирующие нити, похожие на вены, наполненные чернилами.

— Сиди смирно, — прошептала она, усаживаясь напротив него на узкую скамью так, чтобы видеть его лицо. Она осторожно положила свои ладони, обмотанные чистой холстиной, на его горячую кожу вокруг клейма.

Чтобы отвлечь его от удушающей боли, Марица начала говорить. Её голос, тихий, размеренный и певучий, сплетался с движениями её пальцев, которые начали медленно, круг за кругом, «распутывать» невидимые черные нити, тянущиеся от раны.

— Ты спрашивал о моем роде, воевода... Мы ведь и правда здесь чужие. Бабушка моя когда-то давно бежала из Столицы, спряталась в этих глухих лесах подальше от княжьих приказов и людского суда. А мать моя пришла к ней спустя годы, с юга, когда я была совсем крохой. Об отце моем она никогда не сказывала, лишь вздыхала, глядя на закат. Говорила, что его судьба — вечный дозор на границе миров. Она долго жила здесь, в Красном Долу, притворяясь простой пряхой. До десяти лет она меня учила... Сажала на колени, давала в руки веретено и заставляла чувствовать, как воздух между пальцами густеет. Она говорила: «Марица, нить — это не только лен. Это связь всего живого. Умей слышать её шепот». Она ушла в Навь, когда я уже начала понимать её уроки. Ушла, отдав последнюю силу, чтобы защитить меня от чего-то темного, о чем бабушка до сих пор боится мне сказывать. С тех пор я и живу по её заветам, хоть бабушка и пыталась из меня простую знахарку воспитать, чтобы уберечь от людской злобы.

Марица почувствовала, как Ратибор под её руками немного расслабился. Его дыхание стало ровнее, хотя лоб покрылся крупными каплями пота. Она продолжала, стараясь не думать о жжении в собственных изрезанных ладонях. Когда багряные нити под кожей его груди наконец немного побледнели, она бессильно опустила руки, чувствуя, как силы покидают её тело.

Ратибор открыл глаза. Он видел её бледное лицо, её измученные, дрожащие пальцы, сквозь холстину которых проступала кровь. В этот момент он почувствовал острую, незнакомую ему прежде вину перед этой лесной девкой, которая рисковала собой ради него.

— Довольно, — тихо сказал он, перехватывая её тонкие кисти своими огромными ладонями. — Ты сама едва стоишь на ногах. О себе подумай.

Ратибор поднялся, его движения были всё еще осторожными, но твердыми. Опала выжгла из него мягкость, но не лишила чести воина.— Окул! — громко крикнул он в сторону темных сеней.

Когда десятник торопливо вошел, воевода распорядился коротко, не терпя возражений:— Живо воды горячей. Хлеба, мяса — всё, что есть в запасах обоза. И мазь чистую принеси, для ран. Марица сегодня на подворье к себе не пойдет — не дойдет она, ноги не держат. Расположи её в светлице за печью, пусть спит на моей постели, там меха чистые и сухие. А я здесь, в горнице на лавке заночую, дозоры проверю.

Окул, вопреки своему обычному ворчливому обыкновению, не стал спорить или коситься на Марицу, лишь молча кивнул и быстро скрылся за дверью, чтобы исполнить приказ воеводы.

Вскоре в избе Гордея стало теплее. Перед Марицей стояла деревянная миска с горячей, наваристой похлебкой и кружка отвара из сушеной хвои. Ратибор сам подошел к ней, взял чистый лоскут сухой холстины и, когда Окул принес теплую воду с солью, начал осторожно, почти невесомо обмывать её израненные ладони. Его огромные руки, привыкшие к тяжелому мечу и железным удилам, действовали на удивление нежно. Он не говорил красивых столичных слов — просто методично очищал порезы от лесной пыли и запекшейся крови, нанося целебную мазь.

— Ешь, — сказал он, когда закончил перевязку её пальцев. — И спи без страха. В деревне сейчас дозоры Окула стоят, стрельцы начеку, никто тебя не тронет. А завтра на рассвете будем думать, как эту заразу из земли выдрать и как жить дальше.

Марица ела медленно, чувствуя, как с каждым глотком горячего взвара к ней возвращаются силы. Ратибор сидел напротив на скамье, молча наблюдая за ней, и в этом тяжелом воеводском молчании было больше веса и надежности, чем во всех клятвах Столицы. Когда она закончила, он просто указал ей на дверь в светлицу за печью.