— Отдыхай, знахарка.

Марица послушно скрылась за занавесью светлицы, опустившись на мягкие медвежьи шкуры. Он остался в горнице, один у затухающей лучины. Ночь за окном была черной, безветренной и душной, а шрам на его груди под рубахой всё еще холодил кожу, напоминая о том, что Ненила была лишь началом большой беды, и Хозяин Мертвой пади ждет их у своей черной двери.

Глава 19. Гонцы недобрых вестей

Утро ворвалось в избу Гордея не ласковым весенним солнечным светом, а серым, колючим туманом, который тяжело просочился сквозь мелкие щели в деревянных ставнях. Марица открыла глаза в светлице за печью и тут же болезненно зажмурилась от резкой, пульсирующей боли в ладонях. Она лежала на широкой постели воеводы Ратибора, с головой укрытая тяжелыми медвежьими шкурами, которые всё еще хранили едва уловимый, резкий запах походного железа, старой кожи и лошадиного пота. Попытка сесть отозвалась во всем теле такой свинцовой тяжестью, будто она всю прошлую ночь в одиночку ворочала огромные камни в овраге. Кости немилосердно ныли от перенапряжения, а голова казалась пустой и гулкой после вчерашнего яростного столкновения в часовне Мертвой пади.

Марица осторожно приподняла и посмотрела на свои руки: Ратибор вчера перевязал их на совесть, белая чистая холстина плотно облегала каждый палец, но сквозь тугие витки ткани уже явственно проступили желтоватые, маслянистые пятна целебной еловой мази. В горнице пятистенка было тихо, лишь за массивной дубовой дверью сеней слышался приглушенный, хмурый говор ратных людей и редкое побрякивание удил коней на подворье.

Марица с трудом поднялась со шкур, поправила измятую льняную рубаху и медленно вышла из светлицы. Ратибор сидел у тяжелого лиственничного стола в точно такой же неподвижной позе, в какой она видела его вчерашним вечером. Лицо его сильно осунулось за эту ночь, серые глаза казались выцветшими, подернутыми мутной дымкой от жестокого недосыпа и непрекращающейся боли. Он так и не снял до конца походное снаряжение — кольчуга мелкого боярского плетения тускло поблескивала в тусклом утреннем свете. На столе перед ним лежала его обнаженная сабля и старый кожаный кошель, покрытый болотным налетом.

— Проснулась? — голос его звучал глухо, как из глубокого колодца. Воевода попытался подняться, приветствуя её, но рука его невольно, судорожно прижалась к груди, сжимая ворот рубахи там, где боль сильнее всего отдавала в сердце, и он остался сидеть на лавке, лишь плотно стиснув зубы до хруста. — Вижу, мазь твоя помогает, пальцы не так горят... но до полного исцеления нам обоим еще далеко. Нам обоим бы сейчас неделю сна без просыпу, да в баньку жаркую, березовым веником кости распарить.

— Тебе нельзя было сидеть всю ночь на лавке, Ратибор, — тихо сказала Марица, медленно подходя ближе и бережно ступая босыми ногами по прохладным половицам. — Метка твоя покой любит, тепло человеческое, а ты себя совсем не бережешь, как воин на заставе. Что это у тебя в руках?

— Окул на самом рассвете наведался в пустую избу Ненилы, — воевода коротко кивнул на кожаный кошель. — В деревне сейчас пусто, ставни закрыты, люди боятся нос на улицу высовывать после вчерашнего, так что мешать десятнику никто не стал. Он искал хоть какой-то след, зацепку, чтобы понять, куда старуха заветный кузовок понесла... И нашел вот это в тайнике, под закопченными иконами в красном углу. Посмотри сама.

Марица осторожно, стараясь не тревожить изрезанные, перебинтованные пальцы, заглянула в кошель. Там, среди сухих лепестков полыни и черной четверговой соли, лежал массивный перстень. Тяжелое, потемневшее золото, в которое был вправлен крупный черный камень с искусно вырезанным на нем оскаленным волком. Марица почувствовала, как по её спине пробежал ледяной, могильный холод, точь-в-точь такой же, как вчера у края колодца Нави.

— Это не здешняя вещь, Ратибор, — прошептала она, поднимая на него глаза. — И не Ненилина сороду. Такого богатого золота в нашем Красном Долу отродясь не видели, у нас мужики всё больше с серебром да медью дело имеют.

— Это перстень воеводы Волкова, — процедил Ратибор сквозь зубы, и в его сером взгляде внезапно вспыхнула прежняя, выжженная опалой ярость. — Моего злейшего врага в Столице, главы нашего рода. Того самого, кто подписывал указ о моей ссылке в это Залесье, кто проклятую метку мне на левое плечо ставил в сырых кремлевских подвалах. Теперь ты понимаешь, Прядильщица? Ненила не просто от великого горя по сыну с ума сошла и в колодец шептать начала. Кто-то очень сильный издалека, из каменных палат, нашептал ей про Мертвую падь, кто-то дал ей этот перстень как залог или плату за мою голову. Она была лишь послушным орудием в руках тех столичных бояр, которые страстно хотят моей смерти. Метка моя на плече — это был их крючок, на который они тебя ловили.