Ратибор вздрогнул, когда соленая вода коснулась открытой раны, но не издал ни звука, лишь пальцы его здоровой руки впились в край стола так, что дерево хрустнуло. Его серые глаза неотрывно следили за движениями её рук. В этой тесной горнице, где единственным живым звуком было потрескивание огня, между ними снова возникло то странное напряжение. Но теперь в нем не было вражды — только горькое осознание, что они одни против целого мира.

Вдруг в ставню негромко постучали. Три коротких удара, тишина, и снова — царапанье по дереву. Ратибор мгновенно перехватил меч, лежавший на скамье.

— Погоди, — Марица прижала ладонь к его плечу. — Это не мужики. Мужики топорами бьют, а не ладошкой.

Она подошла к двери и приникла ухом к щели.— Это я... Дуняша, — раздался тонкий, срывающийся на шепот голос. — Степанова сестра. Откройте, Христа ради! Я весть принесла!

Ратибор отодвинул засов. В сени юркнула девушка, закутанная в рваный платок. Её глаза на бледном лице казались огромными от испуга. Она прижала к груди узелок, от которого пахло свежим тестом.

— Ой, батюшки... — пролепетала она, глядя на обнаженную сталь в руке Ратибора. — Не губите! Брат мой, Степан, совсем умом тронулся. Трофим его подговорил, меду налил. Говорят, вода в колодце — навья, черная. Мужики факелы вяжут, хотят терем поджечь, как только луна за тучу спрячется. «Выкурим ведьму с её волкодавом» — так Трофим кричал на сходе.

Марица взяла Дуняшу за руки. Пальцы девушки были ледяными.— Зачем пришла, Дуня? Ведь если Степан узнает — не сносить тебе головы.

— Так матушка моя... — Дуняша всхлипнула. — Она сегодня первый раз за неделю воды испила. Из того колодца, что вы открыли. Глаза открыла, «доченька» прошептала... Сама она испечь не смогла бы, я это... из дежи остатки собрала, пока Степан не видел. Не черная вода, Марица. Чистая она. Я видела. Нельзя вам сгорать. Вот, лепешек возьмите...

Она сунула узелок в руки Марице и, не дожидаясь ответа, выскользнула в ночь. Слышно было только, как зашуршала сухая трава под её легкими шагами.

Ратибор медленно задвинул засов.— Значит, поджечь решили, — тихо произнес он. — Хотят проверить, как горит княжья власть?

Он посмотрел на Марицу. Она стояла у стола, прижимая теплый сверток с лепешками к груди, и в её глазах плескалась такая бесконечная усталость.— Мы не будем ждать их с факелами. Нам нужно продержаться до рассвета. Если туман ляжет, я смогу удержать сени.

Марица подняла голову.— Я могу позвать туман, Ратибор. Сделать его таким густым, что они собственных рук не увидят. Но для этого мне нужно выйти на гульбище, под самое небо.

— Ты сделаешь своё дело, — он подошел и впервые накрыл своей тяжелой ладонью её руку. Его пальцы были горячими, надежными. — А я буду стоять за твоей спиной. Ни один факел до тебя не долетит, пока я дышу. Слышишь?

Марица кивнула. В эту минуту она поняла: их судьбы сплелись в ту самую нить, которую нельзя просто так оборвать.

Глава 10. Саван из речного дыхания

Ночь опустилась на Красный Дол тяжелым, непроглядным пологом. В избе деда Гордея погасили последнюю лучину, чтобы не давать поджигателям верной цели, и теперь лишь редкие блики луны, пробивавшиеся сквозь щели в ставнях, серебрили пыльный пол.

Ратибор стоял в сенях, проверяя, легко ли ходит меч в ножнах. Он уже надел кольчугу, и её холодные кольца привычно успокаивали, напоминая о сотнях других ночей, когда жизнь висела на волоске. Снаружи, у подножия холма, послышались первые крики. Это не был боевой клич — скорее, хриплое, пьяное улюлюканье людей, которые боятся собственной тени и пытаются разогнать страх шумом.

— Пора, — негромко сказал он, обернувшись к Марице.

Девушка стояла у лестницы, ведущей на гульбище. В темноте её лицо казалось высеченным из мрамора, а глаза — двумя глубокими провалами, в которых копилась сила. Она молча кивнула и начала подниматься по крутым ступеням.

Гульбище — открытая галерея под самым скатом крыши — встретило её запахом прелой хвои и далекой речной сырости. С высоты деревня казалась растревоженным муравейником. Десятки факелов двигались в сторону холма, выхватывая из тьмы злые лица мужиков. Впереди всех шел Степан. В одной руке он сжимал молот, в другой — пылающий пук соломы, обмотанный вокруг березового шеста.

— Выходи, воевода! — долетел до Марицы хриплый голос Трофима. Сам староста, как обычно, держался чуть позади, в тени сараев. — Отдай нам ведьму, и, может, живым уйдешь! Кровь навью мы в колодцы не пустим!

Марица глубоко вздохнула, наполняя легкие холодным ночным воздухом. Ей было страшно, но этот страх был иным — не парализующим, а горьким, как полынь. Она подошла к перилам и закрыла глаза, мысленно потянувшись к реке Светыни, что текла в полуверсте отсюда. Река была живой, она помнила Марицу ребенком, она помнила её бабку.

— Сестра-водица, дыхание земли... — прошептала она, и её пальцы привычно начали двигаться в воздухе, словно нащупывая невидимую основу. — Спряди мне саван, спряди мне щит. Укрой от злобы, глаза отведи.