В лесу заухала сова, и этот звук показался им предупреждением. Марица поплотнее закуталась в платок.— Спи, Ратибор. Огонь догорит, и я закрою нас туманом. Ни одна тварь не найдет этот холм до зари.

— Мы будем спать по очереди, — привычно отозвался он, но глаза его уже закрывались.

Они лежали под общим плащом, разделенные лишь узкой полоской земли, но связанные незримым теплом. В эту ночь лес вокруг них глухо ворчал, ветви скреблись друг о друга, подражая человеческим голосам, но невидимая сеть, сплетенная Прядильщицей, держалась крепко. Нить верности, завязанная на косе Марицы, еще не развязалась, но сегодня она впервые натянулась, звеня от близости двух одиноких душ.

Глава 22. Колючие тени

Рассвет не принес облегчения. Небо над границей Мертвой пади оставалось серым, словно затянутым паутиной, а туман стал настолько плотным, что Ратибор перестал видеть круп лошади, несущей Марицу прямо перед ним. Они двигались шагом, пробираясь сквозь заросли, которые становились всё гуще и злее.

— Почти пришли, — голос Марицы звучал приглушенно. Она не оборачивалась, но Ратибор чувствовал её напряжение. — Терновник растет там, где земля делает последний вздох перед тем, как окончательно уйти в Навь. Чуешь?

Ратибор принюхался. Воздух изменился: запах прелой листвы и гнили сменился чем-то острым, холодным, напоминающим запах первого мороза или свежеотточенной стали. Внезапно кони остановились как вкопанные, наотрез отказываясь делать шаг вперед.

— Дальше пешком, — Ратибор спрыгнул на землю, придерживая левую руку. Метка на плече жгла так, будто под кожу залили кипящую смолу. — Я стреножу их здесь.

Они углубились в чащу. Лес вокруг них словно вымер: ни шороха, ни крика птицы. И вдруг туман перед ними расступился, обнажая стену из переплетенных черных ветвей, усыпанных длинными, острыми шипами. Это и был древний терновник. Его ветви не качались от ветра, они казались вылитыми из темного чугуна, а колючки поблескивали серебром в тусклом свете дня.

— Иглы Света... — прошептала Марица, протягивая руку, но тут же отдернула её. — Будь осторожен, Ратибор. Терн не любит чужаков, он берет плату за каждую иглу.

Но стоило им сделать шаг к кустарнику, как пространство вокруг них дрогнуло. Воздух зазвенел, как разбитое стекло, и туман начал быстро сворачиваться, превращаясь в причудливые образы.

— Ратибор! — крикнула Марица, но её голос донесся до него словно с другого берега реки.

Воевода обернулся и замер. Перед ним стояла не знахарка, а высокая женщина в богатом боярском платье, расшитом жемчугом. Лицо её было лицом Марицы, но глаза... в них не было той лесной зелени, только холодный блеск золота и бездонное презрение.

— Ты думал, я спасаю тебя из жалости? — произнесла «Марица», и голос её был как хруст льда. — Ты — лишь удобная кукла, воевода. Твоя метка — это путь к силе, которую мой род ищет веками. Я вылечу тебя, чтобы забрать твое сердце и скормить его Хозяину. Посмотри на себя — опальный, проклятый, ненужный даже своей невесте. Неужели ты поверил, что такая, как я, может увидеть в тебе мужчину, а не добычу?

Ратибор схватился за эфес сабли. Разум кричал, что это морок, но слова били прямо в старые раны, вытравленные Волковским предательством.

— Замолчи! — прорычал он, выхватывая сталь.

В то же время Марица видела иное. Перед ней стоял не Ратибор, а суровый воин в блестящем шлеме, за чьей спиной виднелись виселицы Красного Дола.

— Твое время вышло, знахарка, — холодно произнес «Ратибор». — Гонец был прав. Ты — ведьма, и твоя жизнь — цена моего прощения в Столице. Я привел тебя сюда, чтобы связать и выдать Волкову. Думала, я забуду свой долг ради твоих трав и шепотов? Ты лишь средство, Марица. Иглы Света нужны не мне, а палачу, чтобы твоя кровь текла дольше.

Марица попятилась, натыкаясь спиной на колючки терновника. Шипы впились в её плечи сквозь рубаху, но она не чувствовала боли — только ледяной ужас. Неужели он врал? Неужели всё это время за его суровостью скрывался расчет предателя?

— Нет... — выдохнула она, нащупывая в складках юбки костяное веретено. — Ты не он. Ратибор не смотрит так...

— Откуда тебе знать, как смотрят воины Столицы? — Морок сделал шаг вперед, и его рука легла на рукоять меча. — Мы развяжем твой третий узел, Марица. Узел верности. Только верна ты будешь не мне, а плахе.

Ратибор занес саблю над «Марицей», которая смеялась ему в лицо. Но в последний миг он заметил на её предплечье — там, где у настоящей Марицы были свежие повязки от его собственной руки — чистую, гладкую кожу.

— Ложь! — рявкнул воевода. Он не ударил саблей, а с силой оттолкнул видение плечом, прорываясь сквозь вязкий воздух. — Марица! Где ты?!

Марица услышала его голос — настоящий, хриплый от боли и ярости. Она закрыла глаза, отсекая видение «палача», и прижала веретено к груди.— Ратибор, я здесь! Не смотри на них! Слушай только меня!