Марица заколебалась. Она поправила сумку с травами, которую так и не выпускала из рук.— Есть такое место. Чертов овраг за Светынью. Там камни лежат, покрытые мхом, который никогда не сохнет. Бабка говорила, там когда-то капище было, да только его святой водой окропили и забросили. Говорят, тропы туда сами собой путаются.

— Не забросили, — Ратибор начал быстро облачаться в доспехи. Лязг кольчуги в утренней тишине звучал как вызов всему миру. — Зло не уходит просто так, оно затаивается и ждет, когда люди забудут. Собирай свои притирки, знахарка. Мы едем туда.

— Вдвоем? — Марица всплеснула руками. — Да там волки лютые от голода обезумели, по лесу тенями рыщут, и леший кругами водит! Мужиков надо звать, Степана-кузнеца, отряд твой дождаться...

— Мои люди придут только завтра, — Ратибор подошел к ней вплотную, возвышаясь над ней, как грозовая туча. — А мужики твои вчера в нас камнями кидали. Сейчас они по избам сидят, иконы целуют и засовами гремят от страха. Только ты и я, Марица. Ты видишь то, чего не вижу я. А я могу защитить тебя от того, что нельзя заговорить травами.

Он протянул ей руку — широкую ладонь со следами от тяжелого меча. В этом жесте не было нежности, только суровое предложение союза.

Марица посмотрела на его руку, затем на черную опушку леса, что подступала к самым огородам. Она понимала: если они не найдут источник засухи сегодня, к следующему рассвету в Красном Долу некому будет молиться.

— Пойдем пешком, лесом, — тихо сказала она, не принимая ладони, но кивая в знак согласия. — Коня твоего в овраг брать нельзя. Буран почует кровь камней и сбросит тебя. Лес своих не трогает, если идти с поклоном.

Ратибор усмехнулся — горько и коротко.— С поклоном, говоришь? Ну веди, знахарка. Посмотрим, чей Бог в этом овраге сильнее.

Глава 6. Тропы за гранью

Лес за Красным Долом начинался сразу за околицей — угрюмый, плотный, он выставил частокол из еловых лап, словно не пуская чужаков в свои владения. Здесь, вдали от наезженных трактов, время замирало. Деревья стояли исполинами, их стволы, покрытые сизым лишайником, напоминали лапы гигантских зверей, вросших в сухую, потрескавшуюся землю.

Марица шла впереди. Она не выбирала дорогу, а словно слушала шепот хвои под ногами, обходя невидимые ямы и поваленные коряги. Ратибор следовал за ней в паре шагов. Его тяжелые сапоги из добротной юфти глухо ударялись о корни, а кольчуга, хоть он и подвязал её кожаным шнуром, всё равно издавала негромкий, предупреждающий металлический звон.

— Тише ты, воевода, — не оборачиваясь, бросила Марица. Голос её в лесной тишине прозвучал неожиданно резко. — Лес сейчас чуткий. Земля пить просит, она на каждый звук отзывается, как натянутая жила.

— Я не тать, чтобы прятаться, — негромко пророкотал Ратибор, но шаг всё же замедлил. — Нас учили идти так, чтобы земля дрожала. А здесь... здесь воздух такой, что и дышать боязно.

Он смотрел на её узкую спину, на уверенную походку. Вчера он считал её обычной деревенской знахаркой, из тех, что шепчут над коровьим выменем, но сейчас, в лесу, она казалась частью этой чащи. Холодная, закрытая, она вела его туда, куда ни один человек из его отряда не рискнул бы сунуться без полка стрельцов.

Воздух становился всё тяжелее. Пахло сухой пылью и чем-то кислым, застойным. Марица видела то, что Ратибор лишь смутно ощущал: капли смолы на соснах потемнели, став похожими на запекшуюся кровь, а птицы, обычно галдящие в это время, словно вымерли.

Они подошли к Лосиному броду — глубокому оврагу, где тропа обрывалась вниз к руслу пересохшего ручья. Обычно здесь стояла вода, но сейчас брод превратился в месиво из серой глины и скользких, обманчивых валунов, покрытых бурым налетом.

Марица осторожно ступила на край камня. Лапти, смоченные утренней росой, предательски скользнули по слизи. Девушка взмахнула руками, теряя равновесие.

Ратибор среагировал мгновенно, как воин в бою — жестко перехватил её за предплечье, удерживая на месте, и другой рукой уперся в ствол старой ивы, создавая надежную опору. Марица замерла, чувствуя через ткань рубахи стальную хватку его пальцев. Секунду они стояли неподвижно, разделенные лишь парой вершков и тяжелым, прерывистым дыханием.

— Смотри под ноги, — сухо сказал воевода, разжимая пальцы, как только убедился, что она стоит твердо. — Если ты здесь ногу сломаешь, я из этого оврага дорогу сам не найду.

Марица поправила рукав, чувствуя, как на коже всё еще горит след от его руки.— И без тебя знаю, — ответила она коротко. — Здесь мох навьим жиром исходит, потому и скользко. Держись левее, там камни суше.

Они спустились на дно оврага, где царил вечный сумрак. Внезапно Марица остановилась как вкопанная.— Смотри, — прошептала она, указывая на одинокую березу, стоявшую прямо на их пути.

На белой коре дерева, на уровне человеческих глаз, висела кукла. Она была грубо сплетена из сухой соломы и туго перетянута крест-накрест красной нитью. У куклы не было лица, но к её груди был приколот лоскут серой ткани — точно такой же, из какой был сшит дорожный кафтан Ратибора.