Она вонзила последнее серебряное острие прямо в основание черной метки.Ратибор распахнул глаза. В них больше не было мути — только ясный, пронзительный серый свет. Он вцепился руками в землю, вырывая мох с корнями. В этот миг из его плеча вырвался сноп черных искр, и метка буквально лопнула, разлетевшись прахом.

Волк за кругом вздыбился, издал пронзительный, полный боли вопль и начал таять в тумане. Тени отступили, ветер стих так же внезапно, как и начался. Лес снова стал просто лесом — мрачным, холодным, но лишенным той удушающей воли, что давила на них последние часы.

Марица обессиленно повалилась на грудь Ратибора. Её ладони были покрыты мелкими черными ожогами, а в ушах всё еще звенел голос матери: «Ты допряла, дочка... Ты допряла».

Ратибор медленно поднял руку и положил её на голову Марицы. Его пальцы, всё еще дрожащие, запутались в её растрепанных волосах. Он глубоко вздохнул — впервые за долгие месяцы без боли, без тяжести в груди.

— Всё... — выдохнул он. — Ушел он.

— Не ушел, — Марица подняла голову, глядя на него сквозь слезы. — Просто затаился. Метки больше нет, Ратибор. Ты больше не его свеча в ночи. Теперь ты свободен.

Воевода сел, осторожно поддерживая девушку. Он посмотрел на своё плечо. Там, где раньше была уродливая черная сеть, теперь остался лишь чистый, ровный шрам в форме переплетенного узла. Он больше не пульсировал и не жег.

— Свободен... — повторил он, пробуя это слово на вкус.

Внезапно со стороны, где были привязаны кони, донеслось тревожное ржание Бурана. Но это не был крик ужаса — конь приветствовал кого-то знакомого.

Из тумана, на окраине поляны, показалась фигура в сером плаще. Это был не морок и не зверь. Это был Окул. Но он был не один. За его спиной, в тени деревьев, виднелись еще несколько всадников в незнакомых доспехах.

— Батюшка-воевода! — голос десятника дрожал от волнения. — Я не усидел в деревне... А тут гости. Из самой Столицы, да не те, что утром были. Посмотри, кто приехал!

Ратибор поднялся, заслоняя собой Марицу. Его рука привычно легла на эфес сабли, но тут же расслабилась. Среди всадников он узнал человека, которого считал погибшим еще в походах под Смоленском. Это был его старый наставник, князь Одоевский.

Битва за тело Ратибора закончилась, но битва за Красный Дол и правду только вступала в свою самую опасную фазу. Столица прислала не только палачей, но и тех, кто помнил честь.

Глава 25. Старый щит и новая боль

Лес, еще мгновение назад дышавший злобой Хозяина, затих, словно пристыженный. Туман осел серой росой на иглы елей, а воздух стал прозрачным и колючим, как всегда бывает перед заморозками. Ратибор стоял, широко расставив ноги, всё еще придерживая Марицу за плечи. Его обнаженное плечо, теперь чистое от черной скверны, белело в сумерках, а ровный шрам на нем казался почетным знаком, а не клеймом.

Князь Одоевский медленно выехал на середину поляны. Его вороной конь ступал бесшумно по мягкому мху. Сам князь казался выходцем из другого века: в тяжелой зерцальной броне, поверх которой был наброшен подбитый соболем плащ, с лицом, иссеченным глубокими морщинами, как кора старого дуба. Его борода, белая как лунь, аккуратно лежала на груди.

— Ратибор Васильевич... — голос князя был глубоким, с легкой хрипотцой, которую он получил после ранения в горло под Смоленском. — Живой. А в Столице уж и сорокоуст по тебе отпели.

— Князь... — Ратибор не поклонился, но в его голосе прозвучало глубокое уважение. — Глазам не верю. Сказывали, ты под Оршей голову сложил.

— Рано меня в землю зарыли, — Одоевский спрыгнул с коня с ловкостью, которой позавидовали бы и молодые стрельцы. Он подошел к Ратибору и крепко сжал его предплечья, внимательно вглядываясь в лицо. — Вижу, досталось тебе. Но взгляд ясный. Не такой, как у тех псов, что Волков сюда прислал.

Князь перевел взгляд на Марицу. Девушка стояла, пошатываясь, её руки были плотно прижаты к груди, а пальцы, которыми она вынимала Иглы Света, всё еще мелко дрожали. В её глазах плескалась не радость победы, а бездонная, выпивающая душу усталость.

— А это, стало быть, и есть та самая «чернокнижница», из-за которой в Столице бояре бороды друг другу рвут? — Одоевский прищурился.

— Это Марица. Она знахарка и свободный человек, — отрезал Ратибор, делая полшага вперед и загораживая её. — И если бы не она, князь, ты бы сейчас разговаривал с мертвецом.

Одоевский долго молчал, глядя на костяное веретено, которое Марица так и не выпустила из рук. Затем он коротко кивнул своим людям, и всадники, числом не более пяти, рассредоточились по опушке, занимая дозоры. Окул, стоявший поодаль, подошел к Марице и молча подал ей флягу с водой.