Воевода не стал спрашивать «почему» или сомневаться. Он понимал суровый закон жертвы лучше, чем тонкое искусство заговоров. Шагнув к центральному валуну через сопротивляющиеся тени, он полоснул охотничьим ножом по левой ладони. Густая, горячая кровь брызнула на черный, склизкий мох камня.

Мир на мгновение ослеп от беззвучной вспышки. Гул оборвался так резко, что в ушах стало больно. Туманные нити в руках Марицы вспыхнули ярким пламенем и растаяли, превратившись в обычный утренний пар. Черная жижа под ногами начала стремительно впитываться в трещины земли, и вдруг из-под камня, робко и чисто, забил крошечный родник. Вода была ледяной, прозрачной и пахла весенней свежестью.

Марица обессиленно опустилась на пятки, прижимая дрожащие руки к груди. Кончики её пальцев были красными, словно обожженными невидимым огнем. Она тяжело дышала, глядя на родник так, будто видела чудо.

Ратибор подошел к ней не сразу. Сначала он методично перевязал ладонь обрывком чистой холстины, не сводя настороженного взгляда с леса. Его подозрительность к этой девушке никуда не исчезла, но теперь к ней добавилось тяжелое, давящее чувство — осознание того, что он стал свидетелем тайны, которую не должен был видеть.

— Что это было? — он остановился в паре шагов от неё, сохраняя дистанцию. Его меч всё еще был обнажен. — Ты их... ты туман в нити свивала. Я такое только в забытых дедовских сказах слышал. О тех, кто мир по волокнам разбирает.

— Это дар моего рода, — Марица подняла на него усталые, потемневшие глаза. Она не улыбалась и не искала сочувствия. — Нас за него когда-то гнали прочь, воевода. Так что забудь то, что видел в этом овраге. Для тебя я просто травница. Не более.

— Я не забуду, — Ратибор посмотрел на родник, который с каждой секундой пробивал себе путь всё увереннее. — И называть тебя буду так, как видел. Прядильщица туманов. В этом нет ереси, Марица. Только правда, какой бы горькой она ни была.

Он не стал протягивать ей руку, чтобы помочь подняться. Он просто стоял рядом, как часовой, охраняя её, пока она восстанавливала дыхание. Между ними всё еще лежала пропасть сословий и веры, но теперь через неё была перекинута невидимая, тонкая нить, которую они только что спряли вместе в этом проклятом месте.

— Идем, — наконец сказал он, когда Марица встала сама, чуть покачиваясь от слабости. — Вода вернулась. Но в Красном Долу нас за это по головке не погладят. Страх делает людей слепыми.

Глава 8. Тяжесть первого шага

Путь назад из Чертова оврага казался бесконечным. Солнце уже перевалило за полдень, но его свет не приносил тепла — он лишь беспощадно обнажал наготу иссохшей земли. Под ногами с сухим, костяным треском ломались ветви валежника, а рыжие иглы старой хвои скользили под сапогами, точно просыпанное пшено. Сухой малинник цеплялся за плащ Ратибора колючими пальцами, словно пытался удержать, не пустить обратно к людям.

Воевода шел первым, плечом прокладывая путь сквозь заросли. Его ладонь, стянутая холстиной, ныла тупой, пульсирующей болью. Кровь уже запеклась, но он чувствовал, как с каждой каплей, отданной камню, что-то в нем самом изменилось. Он, воин, привыкший проливать чужую кровь во имя государя, впервые отдал свою ради этой земли и ради этой девушки.

Он обернулся. Марица шла, едва переставляя ноги, её лицо казалось прозрачным, как первый лед на луже. Еще вчера, когда он только въехал в Красный Дол и увидел её у леса, он мог подумать о ней свысока, как о простой деревенской девке. Но теперь это слово казалось ему неуместным, почти кощунственным. В этой хрупкой знахарке жила сила, перед которой пасовала сталь.

— Обопрись на меня, — негромко сказал он, замедляя шаг и протягивая здоровую руку. — До деревни еще верста, а ты едва дышишь.

Она лишь покачала головой, упрямо сжав губы.— Дойду, воевода. Лес видит, что дело сделано, он проводит. Главное — успеть до заката.

Они вышли к окраине Красного Дола, когда тени от изб начали удлиняться. Первое, что они услышали, был не радостный крик, а надсадный лай собак. У колодца на площади кипела толпа. Мужики и бабы теснились у сруба, завороженно глядя на то, как из-под земли, выбивая подгнившие доски, лезет мутная, живая вода.

В центре круга, возвышаясь над остальными, стоял Трофим. Когда Ратибор прибыл в деревню, этот мужик с рыжей всклокоченной бородой и хитрыми глазами держался в тени, лишь молча сплевывая под ноги. Но сейчас на нем был чистый кафтан, а в руках он сжимал тяжелый посох старого старосты Афанасия.

— Глядите-ка! — выкрикнул Трофим, завидев их. — Вернулись, голубчики! Сами сухи, а рожи серые!

Ратибор прибавил шагу, инстинктивно задвигая девушку себе за спину.— Что здесь происходит? — голос воеводы ударил, как хлыст. — Почему люди не за работой?